Женщины — пожилые, с растрепанными седыми волосами. Им, наверное, за шестьдесят.
А девушка… Ей лет семнадцать. Не больше. Длинная черная коса, перекинутая через плечо, свисает почти до пояса. Лицо — белое, шея неестественно вывернута, глаза открыты, смотрят в небо, рот распахнут в последнем крике. Из одежды на худом тельце — только легкое голубое ситцевое платьице. Тонкие худые ножки перетянуты у лодыжек широким ремнем.
Рядом с виселицами стояли три полицая в черных шинелях с белыми повязками на рукавах. На плече у каждого небрежно болталась русская трехлинейка. Один — молодой, с рябым лицом, что–то рассказывал, размахивая руками. Двое других слушали и ржали — громко, на всю площадь, будто в цирке, а не на месте казни.
— … и, главное, легкая такая, падла, — голос рябого долетал до нас сквозь ветер. — Петля на шее никак не затягивается, и потому она дрыгается, как рыбка на крючке! Минут пять так болталась — живучая оказалась, падаль. Унтер Мерц над ней сжалился — на ногах повис всей своей тушей, только тогда эта сучка затихла.
Он вытянул шею, запрокинул голову, закатил глаза, высунул язык и начал мелко трястись, подергивая ногами, будто в конвульсиях — изобразил умирающую жертву.
— Вот так! — закончив «представление», с ухмылкой сказал полицай. — А мы стояли и корчились от смеха.
Его слушатели тоже зашлись от хохота. Один хлопал рябого по плечу, второй утирал слезы.
Я остановился. Внутри, в груди, поднялась такая волна ярости, что потемнело в глазах. Рука сама дернулась к карману, где лежал «Браунинг». Еще секунда — и я выхватил бы его. Три выстрела. Три трупа.
— Шварц, — голос Петра прозвучал жестко, как удар кнута. — Идем. На поезд опоздаем.
Он взял меня под локоть. Сильно, до боли, сжал руку и повел прочь от эшафота.
Я шел, четко отбивая промерзшими подошвами ритм, как на строевом плацу, глядя прямо перед собой. Но видел лишь девушку с черной косой и открытыми глазами, смотрящими в небо.
— Эй, герр офицер! — крикнул вслед рябой. — Гутен морген! Ха–ха–ха!
Я сжал зубы так, что скулы заболели.
— Не смей, — тихо, но очень отчетливо сказал Петр. — Не смей, Игорь. Ты понял?
— Понял, — выдавил я.
Ярость отступила, ее место в душе привычно заняла пустота. Я знал это чувство. Оно приходило всегда, когда смертей становилось слишком много — мозг отключал эмоции, чтобы не сойти с ума.
— Шушера подзаборная, тараканы, — тихо, почти беззвучно, сказал Петр, когда мы отошли шагов на двадцать. — На малине таких голыми руками давят.
Я покосился на него. Лицо Валуева напоминало каменную маску.