Он молча обошёл её и направился к избе. Не к ней. Просто к теплу и укрытию. Он прошёл мимо Эрис так близко, что она почувствовала запах дыма и пота от его одежды. Запах родного человека стал запахом чужака.
Эрис осталась стоять посреди поляны одна. Луна освещала её фигуру, застывшую в немом отчаянии. Она вернулась домой. Но человек, которого она любила, был здесь лишь телесной оболочкой. Его душа осталась там, в темницах Чернограда или на плахе площади.
Савелий-старший подошёл к ней и тяжело положил руку ей на плечо.— Пойдём в дом, дочка… Пойдём. Теперь вы оба дома. А остальное… время лечит.
Эрис молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на сгорбленную фигуру Гордея, исчезающую в дверном проёме зимовья.Её война была окончена. Но победа обернулась самым горьким поражением.
В избе было жарко натоплено, пахло сушёной малиной и дымом от берёзовых поленьев. Мурка, свернувшись в клубок, дремала у печи, но даже она, почуяв чужака, приоткрыла один жёлтый глаз и настороженно наблюдала за новым гостем.
Гордей сидел на лавке у стола. Он жадно ел — Савелий поставил перед ним миску с дымящейся похлёбкой и краюху хлеба. Он ел не как гость, а как человек, бродивший по тайге без крошки во рту: быстро, сосредоточенно, не поднимая глаз. Его руки, сжимавшие ложку, дрожали.
Эрис сидела в углу на сундуке. Она не могла оторвать от него взгляда. Она ловила каждую черточку его изуродованного лица, пытаясь найти в нём того, прежнего Гордея. Но видела лишь тень. Живую тень с пустым, остановившимся взглядом.
Савелий-старший сел напротив него на другую лавку. Он не торопил с расспросами, давая ему насытиться. Когда Гордей отодвинул пустую миску и тяжело откинулся к бревенчатой стене, старик тихо спросил:— Ну что, сынок… Расскажешь теперь? Кто так тебя… и за что?
Гордей долго молчал, глядя в одну точку на столе. Его глаза были тусклыми, как остывший уголь. Затем он медленно поднял голову и посмотрел на Савелия. В этом взгляде промелькнуло что-то похожее на узнавание — слабое, как отблеск далёкой звезды.— Я… не знаю, — его голос был хриплым, сорванным. Каждое слово давалось ему с трудом. — Я не помню своего имени.
Эрис вздрогнула и подалась вперёд, но Савелий предостерегающе поднял руку.— Память… — Гордей коснулся шрама на щеке, и его пальцы дрогнули. — Они забрали её вместе со всем остальным. Я помню холод. Каменный пол… такой холодный, что он жёг кожу даже через одежду. Я помню темноту. И боль.
В избе повисла тяжёлая, гнетущая тишина.
— А потом… — Гордей снова уставился в стол. — .. я просто провалился в черноту. Долго падал. А когда очнулся… было тихо. И пахло сырой землёй.