— Харальд… я не знаю… — прошептала она.
— Я знать! — перебил он её. Он говорил быстро, сбивчиво, мешая русские и норвежские слова. — Ты — воин! Ты не сидеть в лавка! Ты… как птица в клетка. А это… это твой выход!
Он притянул её к себе, но на этот раз в его объятии не было страсти — только отчаянная надежда.— Ты идти в дружина… я тоже быть там! Я уже говорить с воевода. Он брать меня в свой отряд! Мы быть вместе! Не бежать как вор в ночь! Мы быть вместе по закону! По чести!
Эрис смотрела в его серые глаза и видела там отражение своей собственной мечты о свободе. Он был прав. Это был шанс. Шанс быть с ним, не предавая тех, кто был добр к ней. Служба в дружине — это не позорное бегство, а почётная доля.
— Ты думать! — Харальд провёл большим пальцем по её щеке. — Ты не принадлежать старик в лавка. Ты принадлежать… — он запнулся, подбирая слово. — ..вольный ветер. И мне.
Он наклонился и поцеловал её — коротко, жадно.— Скажи «да», Эрис.
Он отпустил её и, не оглядываясь, пошёл в сторону детинца, туда, где квартировали наёмники.
Эрис осталась стоять посреди пыльной улицы. Посад жил своей жизнью: скрипели телеги, смеялись дети, торговцы зазывали покупателей.
Решение начало формироваться само собой. Оно было сложным, но ясным.
Она почти бегом направилась к дому Савелия.
Аксинья и Савелий-младший встретили её на крыльце. Их лица были напряжены.— Ну что? — выдохнула Аксинья. — Что они хотели?
Эрис прошла в горницу и опустилась на лавку у стола. Она пересказала им весь разговор: про посадника-медведя и воеводу со шрамом. Про их вопросы и, наконец, про предложение службы.
Когда она закончила, в доме повисла тишина.
— В дружину? Тебя? — Савелий-младший покачал головой. — Не бабье это дело…
— А что ей тут гнить? — вдруг резко возразила Аксинья. Она посмотрела на мужа с неожиданной твёрдостью. — Ты сам видел, как она стреляет. В ней сила есть. И дух воинский. Не для лавки она создана.
Савелий нахмурился ещё больше:— Опасно это. Война — не игра.
Эрис молчала, давая им обсудить её судьбу так, будто её здесь не было. Но внутри неё всё пело от облегчения. Аксинья была на её стороне.
Савелий долго смотрел на жену, потом перевёл тяжёлый взгляд на Эрис. Он долго молчал, поглаживая бороду.— Ну что ж… — наконец сказал он глухо. — Видать, судьба у тебя такая… Не наша ты кровь. Слишком яркая для лавки.
Он встал и подошёл к ней. Его огромная ладонь легла ей на голову и погладила по волосам — так же неуклюже и ласково, как когда-то делал отец.— Если решишься идти — иди с Богом. Не держу я тебя. И зла не держу. Ты нам как дочь была за это время… Но птица вольная должна летать.