Первые дни в доме Савелия-младшего прошли для Эрис как в тумане, сотканном из тепла, сытной еды и ощущения безопасности, которого она не знала с момента своего исчезновения. Её сразу же отправили в баню — небольшую, прокопчённую избушку на заднем дворе. Аксинья, жена Савелия-младшего, выдала чистый сарафан, длинную льеяную рубаху и душистое мыло, сваренное на травах.
В жарком, влажном воздухе парной Эрис долго сидела на полке, чувствуя, как вместе с грязью и усталостью долгого пути сходит с неё и напряжение последних месяцев. Она терла кожу докрасна, словно пытаясь смыть с себя саму память о зимовье и одиночестве. Когда она, раскрасневшаяся и чистая, вернулась в дом, Аксинья уложила её спать на кровати, укрыв пуховым одеялом. Это было самое мягкое и уютное ложе, на котором ей доводилось спать за последнее время.
Вечером за столом собралась вся семья. Ужин был по-праздничному обильным: на столе дымились щи с утиным мясом, в мисках лежала рассыпчатая гречневая каша с грибами, а в центре стола, на деревянном блюде, возвышался румяный пирог с зайчатиной. Дети — старшая Варвара и младшие Прохор и Микула — сидели тихо, ели аккуратно, поглядывая на гостью с любопытством.
Разговоры за столом текли плавно. Савелий-старший рассказывал о зиме, о добыче, о том, как «внучка» (так он представил Эрис) оказалась у него на зимовье.— Сирота она, — говорил он, прихлёбывая горячий сбитень. — Издалека. Вот, приютил по-людски.
Аксинья подкладывала Эрис лучшие куски и приговаривала:— Ешь-ешь, милая. Кожа да кости! В нашем доме голодных не держат.
Савелий-младший больше молчал, но его взгляд был внимательным и цепким. Он видел перед собой не просто сироту. Он видел девушку с прямой спиной и умными глазами, которая держалась за столом с достоинством, не свойственным простой крестьянке.
Прошло несколько дней. Эрис освоилась. Она помогала Аксинье по хозяйству: носила воду из колодца, чистила овощи, топила печь. Жизнь в большом доме кипела: Аксинья командовала домашними делами как опытный воевода, дети носились по двору, а из лавки на первом этаже доносился звон монет и гул голосов покупателей.
Однажды вечером Савелий-старший позвал Эрис в горницу. Он сидел у окна, строгая ножом какую-то деревяшку.— Садись, дочка. Разговор есть.
Эрис села напротив.— Я завтра на рассвете ухожу обратно в тайгу, — сказал он просто. — Лето впереди, дел невпроворот.
У Эрис сжалось сердце. Она привязалась к старику за эту зиму.— Я понимаю… Вам пора.
— Тебе со мной нельзя, — продолжил он твёрдо. — Тайга — не место для юной девушки. Здесь тебе лучше будет. Савелий-младший согласился тебя оставить.