Он не пытался утешать, в его тоне звенела сталь приказа, от которой Полина закусила губу. Низ живота свело новой судорогой. Но не от неприятных ощущений, хотя боль не уходила. Она пульсировала в такт сердцебиению, разливалась горячими волнами от того места, где их тела соприкасались. Но сквозь боль начало проступать нечто иное. Нечто, чему Полина не знала названия. Одновременно она ощущала, насколько правильно все, что происходит с ней.
Она чувствовала его. Чувствовала так, будто их соединили невидимые нити — те самые, о которых говорили старые волки. «Красная нить» истинности.
Волчица внутри нее заскулила — не от боли, от узнавания. Наш. Наконец-то!
Игорь замер, а потом снова начал двигаться, но уже медленнее, давая ей привыкнуть. Полина чувствовала, как ее тело учится принимать его — сантиметр за сантиметром. Было по-прежнему тесно, по-прежнему странно и, возможно, неприятно, по внутренней стороне бедер стекали капли крови. Но боль начала менять окраску. Из острой, режущей — в притупленную, тянущую. Ту, что требует продолжения.
— Смотри, — прошептал Игорь, чуть поворачивая ее голову, направляя. — Смотри на город. Весь мир может быть наш! Потому что мы вместе!
Она смотрела. На миллионы огней, на чужие жизни за стеклом, на отражение — их двоих, слившихся в одно темное пятно. И в этом отражении ей виделось нечто невыносимо правильное… и дикое. И от этой дикости хотелось предложения, еще и еще.
Игорь ускорился.
Ритм стал жестче, быстрее. Его пальцы еще более настойчиво впились в ее бедро, другой рукой он начал мять ее обнаженную грудь, отчего с губ Полины сорвался новый стон, и вновь не боли… Ее тело, казалось, теперь жило отдельно от нее: оно подавалось назад, навстречу, ловило каждый толчок, выгибалось, требуя еще.
Боль не исчезла совсем, но она стала смазанным фоном, поверх которого проступали сотни новых волнующих ощущений. Внизу живота закручивалась тугая пружина, заставляя стонать громче, невольно просить продолжения.
— Игорь… — выдохнула Полина. — Я… я не знаю, что…
— Знаешь, — прорычал он ей в затылок, и его зубы снова сомкнулись на нежной коже ее шеи. — Твоя волчица знает. Отпусти ее.
И Полина отпустила. Она перестала думать. Перестала анализировать, ограничивать себя и сомневаться. Для чего? Не после пережитого! Осталось только тело. Вернее, два тела — его и ее, соединенные в самом первобытном танце. Остались только запахи — его пота, ее возбуждения, терпкого аромата страсти, заполнившего кабинет. Остались только звуки — их дыхание, их стоны, влажный шум их тел.