— А девица? Была ли среди них девица? — Милонег нетерпеливо у тех выспрашивал.
Отарщики замялись, переглянулись между собой, и вспомнив о обещанном наказание, ровно как и о награде, самый старый из них забубнил:
— Девица? Была наверное. Их разве ж разберёшь?
— Не думаешь ли ты, что она намеренно уехала с северскими, — обронил кагаан с кажущейся небрежностью, а потом, увидев измену в Милонеге, начал того переубеждать в обратном, будто и сам не мог себе поверить, и клял себя, что позволил даже подумать о таком.
Но между тем внимательно изучал Милонега, словно испытывал какого-то жеребца или оценивал товар, отбитый у купцов, дабы унять сомнения, что не напрасны были его труды, и лицом пребывал в глубокой озабоченности. Хотя чаще всего оно выглядело приветливым и улыбчивым, что морщинками испещрялось вокруг глаз, но сами глаза всегда оставались жёсткими и пренепременно блестящими и холодными, что могло лишь указывать на скрытного человека, не доверяющему никому. Кагаан, не терпящий никаких слабостей от других, и от себя в том числе, говорил всегда спокойно и даже немного ласково, располагающе, словно хитрый лис. В одежде он был скромен, и не отличался от прочих степняков ничем, но вот его оружие: кинжалы, сабли, мечи, даже метательные ножи, всё блистало золотом и серебром, а сбруя коней была усыпана каменьями, верно, намного богаче, чем груди его жён. Именно таким его и запомнил Милонег, этого извечного кочевника и воина. И говорили они так, будто лишь вчера северский покинул своего господина, а не минуло несколько лет, и также как и тогда он почитал своего окормителя. Может быть это из чувства благодарности, но Милонег приравнивал слова Тоя отцовским, и от того всегда верил.
— Быть того не может, — Милонег не хотел да и не мог он принять предательство Милолики, и даже в мыслях он того не держал, но вот теперь засомневался.
Он гнал от себя сии крамольные мысли, что, как бы он не старался, смущали его разум. А сам весь вдруг осунулся, словно все кости в спине переломились.
— Да и с чего вдруг она захочет возвращаться в Ратск?! — успокаивал сам себя, пытаясь сохранить самообладание и мял шапочку в руках. — Бредни…
Он был прерван суетливым вихрем, что звеняще влетел в шатёр. И в тот же миг степной воин отвердел взором, предвосхищая слова Айгуль с её чувством справедливости.
— Неужели есть вести? — брови Тоя подлетели со своих мест как две галки, потом вдруг сели назад, когда Айгуль покрутила головой. Он поманил внучку к себе, а поплывшая улыбка смягчила изломы на безгубом лице степного воина. — Не страшись, расскажи и ему, почему Милолика сбежала.