«Блиндаж отменяется», — беззвучно, одними губами произнес Панфилов, и снова жестом указал правее, — в той стороне пока никого нет.
Мы поползли, двигаясь, от укрытия к укрытию. Казалось, на это ушла целая вечность. Восприятие постоянно надламывается. Какое-то время нам пришлось пролежать в воронке рядом с трупами трех фашистов, срубленных пулеметной очередью. Над ними роятся мухи, ползают по восковой коже. Чувство голода, донимавшее с утра, сразу заткнулось, к горлу подкатил спазм. Панфилов выглянул и тут же сполз обратно. Мимо прошли двое немцев.
«Лежим не дергаемся», — едва слышно прошептал Игнат.
Я лишь кивнул, судорожно сжимая челюсти. Думаю, трупы в воронке валяются уже несколько дней, — раньше здесь проходила нейтральная полоса.
Наконец мы смогли переползти чуть дальше и немного отдышаться.
Теперь до леса осталось метров сто. Хочется преодолеть их на рывок, поскорее скрыться в чаще, но Панфилов, как будто угадав мои мысли, снова коснулся плеча, выразительно показал: «ползем». Нервы у него железные? Или, находясь на фронте дольше моего, капитан успел насмотреться всякого, притереться, вплоть до некоего морального безразличия, которое, по сути, защитная реакция нашего организма?
Снова ползем. Наконец-то началась кустарниковая поросль. Тот самый длинный, протянувшийся на многие километры овраг, а в первой же стрелковой ячейке, отрытой немцами, нам снова попался труп, на этот раз почти без головы. Крупный снарядный осколок снес верхнюю часть лица. Осталась лишь нижняя челюсть.
Меня снова начало мутить. Пришлось залечь и уткнуться лицом в прелую прошлогоднюю листву. Кое-как отдышался.
— Андрей, теперь бегом. Сможешь?
Судорожно киваю. Когда впечатления перекипят, наверное, мне станет легче.
Мы наконец-то углубились в лес.
— Воды попей, — посоветовал Игнат, восстанавливая дыхание
— Не могу. Сейчас бы вымыться.
— Ага. Еще и пиццу заказать, — он беззлобно усмехнулся. — Привыкай.
— Ты серьезно? К этому можно привыкнуть?
— Не знаю. Но ты должен научиться абстрагироваться. Иначе крыша на сто процентов съедет.
— Спасибо, приободрил.
— Отвечаю, как есть, — он пожал плечами. — Пошли. Здесь оставаться опасно. Это война, — неожиданно добавил он. — Либо ты, либо тебя.
Возразить нечего. Вообще-то Игнат не сказал ничего нового. Вроде бы произнес банальные фразы, которые принято пренебрежительно называть «штампами», а какую глубину смысла приобретают они в экстремальных обстоятельствах!
До полудня мы пробирались на запад. Шли по компасу, изредка сверяясь с картой. Поначалу все больше молчали, а потом снова разговорились: