Почему-то приходит в голову одна странная идея. Но чем дольше я о ней думаю, тем более разумной она мне кажется. Как малышей уговаривают заснуть? Правильно… поют им колыбельную.
«Тихий сумрак ночной
Всех зовет на покой
И тебе спать пора,
Мой малыш, до утра.
Дремлет сад, всюду тишь,
Спи и ты, мой малыш.
Будет месяц ночной
К нам в окошко глядеть,
Будет моря прибой
Для тебя песню петь.
Дремлет сад, всюду тишь,
Спи и ты, мой малыш».
Колыбельная Брамса.
Я прижимаю руки к телу волчонка, чувствуя, как с каждым словом песни от меня к нему протягиваются ниточки. Его дыхание замедляется, глаза закрываются, тело расслабляется. Я продолжаю петь уже не столько для него, сколько для себя, чтобы не терять концентрацию на своих ладонях, которые нагреваются и посылают тепло в тело малыша. Это немного жутко и в то же время интересно. Мною овладевает какой-то странный азарт. Получится ли? Смогу ли погрузить волчонка в сон? Сможет ли он исцелиться, запустятся ли процессы? Когда я второй раз повторяю припев, волчонок уже крепко спит. Я удивлена безмерно. Не ожидала, что все получится так легко. Конечно, это еще не излечение, но если верить Алиске, это его начало.
Мои хаотичные мысли прерывает громкий храп. Вздрагиваю и, аккуратно убрав руки, убедившись, что волчонок не проснулся, поворачиваюсь на звук. И застываю, не зная, как к этому относится. Прямо посреди комнаты, уютно умостившись друг на друга, спят волк, волчица и их волчата. К боку одного из серых малышей примостились двое котят и сопят в унисон. Одна Алиска, выпучив невидящие глаза чуть пошатывается, но сидит, глядя в одну точку перед собой.
— Как думаешь, получилось? — спрашиваю у нее тихонько.
— Не то слово, — отвечает рыжая язва, ворча укладывается на бок и, закрывая глаза сонно повторяет, — не то слово.
Теперь к громогласному храпу серых присоединяется дружное сопение всей рыжей семейки. Ладно, пусть поспят. Думаю, им всем не повредит отдых. Пожалуй, мне бы тоже неплохо вздремнуть. Чувствую себя как-то не очень хорошо. Уже когда засыпаю в своей комнате, приходит мысль, что я, наверное, слегка перестаралась с магией, оттого чувствую себя такой слабой, а дальше — темнота.
Просыпаюсь от того, что жутко чешется нос. Отворачиваюсь, но чувство, что по нему что-то ползает не прекращается. Испуганно открыв глаза, вижу сидящую на моей груди Алиску, хвостом щекочущую мой нос.
— Уйди, — спихиваю ее с себя, — что это вообще за наглость?
— Проснулась, лежебока? Ну ты дала, мать. Кто же так выплескивается? Могла бы вообще неделю проспать, пришлось бы Арчибальда к тебе нести, чтобы поцеловал спящую красавицу и, возможно, разбудил.
— Фу, — говорю, усаживаясь на кровати и чувствуя, как от усталости трясутся руки-ноги. — Похоже я и впрямь перетрудилась. Чувствую себя слабой, как новорожденная.
— Еще бы. Давай, вставай. Там волки жаждут тебе благодарность свою высказать.
— Неужели волчонок излечился? — почти бегом спрыгиваю с кровати.
— Нет, конечно. Но раны уже не выглядят так плохо и запах… гораздо лучше стал. Думаю, пару дней — и будет как новенький. Так что давай, мы тебя ждем в большой комнате.
Сказала — и сбежала, взмахнув хвостом. Я же натягиваю носки, которые все еще служат мне обувью, потому что лапти я так и не удосужилась сплести, и выхожу следом за кошкой. Волки тут же поворачиваются в мою сторону. Вперед выходит вожак и кладет к моим ногам тушку зайца.
— Прими в благодарность, госпожа. Тебе мясо нужно есть, а то ведь на одних корешках долго не протянуть.
— Спасибо, — отвечаю тихо.
— Это тебе спасибо, госпожа. Если ты не будешь против, мы побудем тут в сарае, пока наш младшенький не придет в себя. А потом уйдем, не побеспокоим более. А завтра я еще принесу зайца. В лесу дичи много.
— От мяса не откажусь. Оставайтесь, конечно, — горящими глазами смотрю на тушку зайца и с одной стороны уже пускаю слюни от мысли, что скоро буду есть мясной бульон, а с другой — как представлю, что зверя сначала освежевать надо, так нехорошо становится.
— Я помогу, — тут же отзывается волчица и быстро, совершенно не хромая, прижимает зайца лапой к полу, зубами хватает за шкурку, раздается треск и… Н-да… теперь и полы мыть придется.
— Спасибо, — говорю, — сейчас дров принесу.
И собираюсь выходить в сени, когда мне навстречу выбегают два волчонка, несущие сухую траву в пастях. Они кидают ее на пол и принимаются вытирать.
— Пожалуйста, не надо, я сама потом вытру, — говорю им, понимая, что чем больше мне будут таким образом помогать, тем дольше мне придется убирать. А я совсем не настроена убить на данное занятие весь день. Еще и кошка нагло фыркает, глядя на весь этот цирк.
Выползаю я во двор, не очень радостная от перспективы, что придется дрова рубить. И вижу огромную кучу хвороста посреди двора. Причем, попадаются и довольно крупные, хорошие ветки.
— Это мы с сестрой наносили, — появляется рядом со мной волчонок. — Сейчас немного отдохнем и еще притащим. Это нетрудно. Вы только… — шмыгает носом, — братика нашего спасите, пожалуйста.
— Сделаю все, что смогу, — отвечаю, опасаясь что-либо обещать.
Набираю покрупнее веток и возвращаюсь в дом. Следующий час для меня проходит как в мареве. Острый нож быстро нарезает небольшую тушку зайца на куски. Остатки вчерашнего рогоза тоже идут в бульон. Я настолько голодна, что не выдерживаю, пока мясо сварится, наливаю себе прозрачную жидкость, едва та прокипит пару минут. И с жадностью выпиваю, обжигая язык. Понемногу наливаю и кошачьей семье. Волки ушли в лес, а малыш-волчонок по-прежнему спит, мерно дыша.
Позже, наевшись мяса и супа, чувствую небывалый прилив сил и даже какого-то оптимизма. Начинает казаться, что все может быть очень даже неплохо. Есть дом, еда, домашние питомцы, с которыми даже поговорить можно. Жизнь налаживается.
Из подвядших листьев рогоза плету себе лапти. Получается не сразу, долго не могу вспомнить бабушкину нехитрую науку. Несколько раз приходится расплетать и приниматься за дело заново. Но в конце концов получаются очень даже неплохие лапти, пусть и чуть больше дырчатые, чем положено. Зато не босиком. Вымываю пол и посуду, немного прибираюсь.
Обувшись, решаю пройтись за водой, заодно нарвать еще рогоза. Довольная собой, долго копошусь возле озера, не заметив, как набежали тучи. Только внезапный громовой раскат и ударившая молния приводят меня в чувство и пугают до икоты.
— Ой, мамочки! — вскрикиваю, когда очередная молния разрывает небо и, кажется, бьет где-то совсем уж рядом.
Бегу, не глядя и почти выскакиваю на нужную мне тропинку к домику, когда рядом раздаются отборнейшие ругательства уже знакомым, низким голосом и звук падения. Останавливаюсь. Ругань усиливается и при этом ни разу не повторяется, вызывая невольное восхищение богатым воображением оратора.