— Ты мне поможешь, — продолжает за спиной Ловласс. — Нужно узнать, зачем брат украл мою личность и чего добивается. Как я уже сказал, дело в проклятье.
Крепко сжимаю зеркальце. Моя мама… Мама, которая отвела на пристань, мама, которая бросила меня и ни разу не навестила. Но у нее должны были быть причины, а значит где-то в этом огромном мире у меня есть дом.
— Я не прошу шпионить, — Ловласс все говорит и говорит. — Но раз уж юридически ты моя жена, будешь…
Да, я отыщу свою мать. Это станет моим новым смыслом жизни.
— А, знаешь, — говорю я, не совладая с эмоциями. — А мне все равно кто из вас кто. Георг ты или твой брат. Это не мое дело, но, если ты хочешь, чтобы я тебе помогла, а тебе, чувствуется, не помешает моя помощь, тогда…
— Чего ты хочешь, Амелия? — Ловласс говорит таким голосом, словно не я выдвигаю условия, а он, ну и ладно, важнее результат.
— Отыщи мою мать.
— Отвернись, — говорю Ловлассу.
Но он лишь вскидывает бровь, и тут же хмурится, от натянувшегося шрама.
— Не знаю, какие правила у вас, — продолжаю. — Но я хочу, чтобы ты отвернулся.
Ловласс пожимает плечами и отворачивается. Смотрю на него и вздыхаю. Придется надевать это ужасное свиное платье.
В бытность подругой-отшельницей я не задумывалась об одежде. Тогда важнее было, чтобы не сжимало в плечах и не цеплялось за кусты, а еще чтобы бегать было удобно. Наши платья были одинаковыми и стремными, но даже в половину не такими стремными, как то, что на мне сейчас. Тогда я даже не знала, считаюсь ли красивой. Обычной. Да я даже в зеркала не смотрелась — не было у нас в общине зеркал. Но сейчас — с этим уродливым платьем на руках — мне становится стыдно. За себя. За то, как неловко я в нём себя чувствую. Как глубо.
Кружева повсюду — будто кто-то обвязал меня белым мхом. Кружева царапают кожу. Вырез откровенный, слишком откровенный, но в то же время он больше похож не на вырез, а на прорезь в мешке. Да, признаться, надень я мешок — я бы выглядела привлекательнее. Силуэта у моего свиного платья нет, блестки… Блестки везде. От этого сверкания начинает болеть голова, будто в глаза засыпали песок.
— Ну как? — спрашиваю неуверенно, держа руки по швам. Хочется провалиться сквозь пол.
Что я надеюсь услышать? Что я красива даже так? Что фасон удачный?
— Дешевка, — просто отвечает Ловласс.
И у меня замирает в груди.
— Дешевка?.. — эхом повторяю я, чувствуя, как во мне оседает последняя надежда.
Всё даже хуже, чем я думала. Гораздо. Ловласс мог бы смягчить — сказать, что бывает и хуже, что мне идет цвет, но он честен. И его честность — обжигает, как яркое пламя.