Конечно, не без усердия старого Киссинджера. Сам он бегал, хлопотал, уговаривал, как человек, видящий в своём подопечном отражение давней надежды.
— Метрополитен-клуб был создан, чтобы объединять сильнейших умов мира! — говорил он теперь, размахивая бокалом. — И впервые за всё время туда может попасть такой молодой член! Верно ведь, Грант?
Под этим взглядом, колким и требовательным, президент клуба выдавил натянутую улыбку.
— Безусловно. Пора открыться новому поколению.
В его голосе чувствовалось лёгкое напряжение, будто он произносил эти слова, не веря им.
Метрополитен-клуб, принимающий юнца из бывшего СССР, да ещё и русского, такого, пожалуй, не видела ни одна из старинных картин, висящих на его стенах. Ещё недавно, во время первого визита, взгляды седовласых завсегдатаев прожигали насквозь — в них было недоумение, смешанное с чем-то вроде презрения.
Теперь же президент вынужден был улыбаться. Поддержка Киссинджера и свежая слава Платонова не оставляли пространства для отказа.
По залу текли разговоры, звенели бокалы, в воздухе стоял запах шампанского и пряных духов. Среди всех этих голосов мелькнула мысль — где же Реймонд? Интересно, как бы он посмотрел на эту сцену: старик Киссинджер, обнимающий Платонова за плечо, и президент клуба, вежливо склоняющий голову перед новичком.
Пока взгляд скользил по залу, старик вдруг схватил Платонова за локоть и с живостью зазывалы повлёк дальше:
— Идём! Идём скорее! Столько людей хотят познакомиться — замучили вопросами о тебе!
Он шёл, как ураган, размахивая руками, рассыпая в воздухе восторженные эпитеты:
— Таких молодых людей сейчас не сыщешь! Гений, ум, честь и совесть нового поколения!
И кто бы стал его останавливать? Пусть говорит — в конце концов, в мире денег слова старого Киссинджера значили больше, чем реклама на Таймс-Сквере.
— Гений с умом, стратегией и прозорливостью, что потрясли весь мир! И при этом — бескорыстный и справедливый! Где ещё найдёшь такого? — гремел старик, и вокруг собрался небольшой кружок любопытных.
Впрочем, один из слушателей — сереброволосый, с тяжёлым, насмешливым взглядом — скривился. Это был Айкан. Тот самый, кто встал на одну сторону с Платоновым в борьбе против Акмана.
Он усмехнулся сухо, коротко, будто режа воздух:
— Справедливый юноша, говоришь?
Пауза повисла, и Айкан продолжил, перекатывая слова с ленцой:
— Гений — пожалуй. Тут спорить не стану.
Всё остальное, кажется, он выкинул из фразы, как шелуху. Но за грубоватостью слышалось не презрение, а скорее… узнавание. Между деловыми хищниками так и бывает: уважение выражается сквозь язвительность.