Мысли метались: «Ещё бы полчаса продержаться… потом можно исчезнуть. Сказать, что дела, что звонок, что…»
Но пальцы едва подняли бокал, как движение оборвалось.
Где-то на краю взгляда — знакомый силуэт. Высокий, почти на голову выше окружающих. Чёткие линии лица, словно выточенные из холодного камня. В костюме — безукоризненный порядок, каждая складка на месте.
Молодой мужчина восточно-европейской внешности.
Сергей Платонов.
«Вот так встреча…» — пронеслось в голове.
Имя, которое уже несколько дней витало в воздухе кулуарных разговоров, мелькало в заголовках аналитических сводок. Но этот вечер — не место для таких, как он. Одной шумихи, даже самой громкой, было мало, чтобы попасть сюда.
Вопрос, однако, разрешился сам собой. Рядом с Сергеем стоял Киссинджер.
«Связи… конечно. Всё предсказуемо.»
Акман почти уже отмахнулся от этого, как от чего-то заурядного, но взгляд упорно возвращался к фигуре молодого человека. В памяти всплыло утреннее заседание — настырность Платонова, как он, не стесняясь, подкупал других участников, лишь бы задать вопрос лично Акману. Та же решимость в глазах, та же внутренняя пружина.
«Не к добру.»
Мысль холодком скользнула под рёбра.
В голове быстро сложились варианты: фанат, ищущий признания. Или карьерист, желающий втереться в доверие. А может, просто амбициозный выскочка, готовый на любой выпад, лишь бы громче заявить о себе.
Как ни крути, каждая из трёх версий казалась одинаково утомительной.
Решение пришло мгновенно — игнорировать. Проще не бывает.
Но едва взгляд Акмана скользнул в сторону, как пересёкся с чужим.
Сергей смотрел прямо, открыто, и вдруг улыбнулся. Тихо наклонился к Киссинджеру и что-то прошептал.
«Вот и началось…» — Акман сдержал тяжёлый вздох.
Не было сомнений — он просил разрешения подойти.
Но всё оказалось ещё неприятнее. Подойти Сергей решил не один. Рядом с ним двинулся сам Киссинджер.
«Потрясающе. Теперь и не отвертеться.»
Если бы Платонов подошёл один — можно было бы обменяться короткими вежливыми фразами и, сославшись на звонок, тихо раствориться в толпе. Но присутствие Киссинджера превращало это в минное поле.
В зале, полном слухов и взглядов, любое неосторожное движение могло стать предметом обсуждения. Одно не так сказанное слово — и завтра заголовки запестрят чем-то вроде: «Акман проигнорировал Киссинджера».
Хруст бокала в руке прозвучал громче, чем хотелось. Время, казалось, сгущалось — звуки музыки стали вязкими, словно проходили сквозь вату.
И вот — шаги. Два силуэта приближались. Под мягким светом люстр блеснули очки Киссинджера, рядом — ровная осанка Платонова, спокойная, уверенная походка.