Сегодня праздник Рождества Иоанна Предтечи, так что папа одет во все белое — цвет радости и торжества. Вот на мессе в память какого-нибудь мученика или страстей Христовых он был бы в красном — цвет огня и крови. В день скорби и покаяния — в фиолетовом, это цвет пепла. А если месса служится в будний день, без важного повода, священник надевает зеленое.
На алтарь принесли Святые Дары в монстрации — особом стеклянном сосуде. Пресный хлеб и вино. Папа произнес над ними слова, сказанные некогда Христом:
— Сие есть Тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание. Сия чаша есть новый завет в Моей Крови, которая за вас проливается.
Папа благословил Святыми Дарами всех присутствующих и убрал их в дарохранительницу. Началась церемония причащения. Служки принялись разносить освященные хлеб и вино. Теперь, после благословления папой, это уже не просто хлеб и вино, а истинные Тело и Кровь воскресшего Христа, содержащие всю полноту Божества.
Давным-давно, еще в бытность мою человеком, я как-то раз присутствовал на церемонии причащения в православном храме. Там все это происходило совершенно по-другому. Хлеб и вино не раздавали — причащающиеся сами подходили к алтарю, и священник вкладывал им в рот Святые Дары. Ложечкой такой специальной, на длинной ручке. Да и хлеб там не пресный, а квасной.
А здесь все по-другому. В этом мире христианство наиболее близко к католицизму, хотя совпадает все же далеко не полностью. К примеру, евхаристический пост у них отменен — не имеет никакого значения, что ты там ел перед причастием. Иначе вчерашнего банкета мы бы в глаза не увидели.
Тело Христово поднесли и мне. С опаской, с сомнениями, но все же позволили причаститься. Я насколько смог чинно прожевал кусок хлеба и уставился на церковного служку. Тот так и сверлит меня глазами — видно, ждет, что поперхнусь или вообще отравлюсь.
А вот вина мне не дали. Телом и Кровью причащается только духовенство. Миряне ограничиваются одним Телом. Так что вина не досталось даже королям.
После причащения папа лично окрестил цвергского короля и его приближенных. Бородатые карлики стоят угрюмые, насупленные, с подозрением оглядываясь по сторонам. Их кое-как уговорили расстаться с оружием и доспехами, под которыми оказались полотняные рубахи до самых пят. На распашонки похожи. Да и под шлемами обнаружились шапочки, напоминающие детские чепчики.
Этакие бородатые младенчики.
— Месса окончена, — наконец объявил папа, снимая казулу.
Я с хрустом распрямился. По-моему, хвост ужасно обрадовался вырваться на свободу. Не стоило мне вообще садиться — многие же стоят, надо было и мне постоять.