— А тут разве не должно быть какой-нибудь перегородки или чего-нибудь наподобие?
— Обычно да, ты прав. Грешник исповедуется не перед священником, но перед Тем Единственным, кто вправе даровать прощение. Богом Всевышним.
— А священник тогда для чего?
— Священник — только свидетель исповеди, и не более того. Он может быть слабым в вере, может быть хулителем и еретиком, может быть законченным мерзавцем — в данном случае это не имеет никакого значения, ибо не священник отпускает грехи, но Бог через посредство человека. Перегородка помогает грешнику ощутить, что обращается он не к человеку, а к Богу. А также помогает грешнику остаться неузнанным. Хотя это не имеет особого значения — ни один священник не нарушит тайны исповеди. За такое преступление следует немедленное отлучение от Церкви.
— А если я, скажем, признаюсь, что кого-нибудь убил? Разве священник не обязан настуча… доложить куда следует?
— Нет. Он обязан хранить молчание даже если ты признаешься, что являешься Антихристом… кстати, в нашем случае это довольно близко к правде. Тайна исповеди не может быть нарушена ни при каких обстоятельствах.
— Совсем-совсем ни при каких?
— Ну… одно исключение есть… — неохотно произнес Торквемада. — Если кающийся признается в каком-то действительно вопиющем грехе, священник может испросить у папы разрешения нарушить тайну. Только папа вправе даровать такое разрешение — больше никто.
— Ладно, общую суть я уловил. И где эта перегородка?
— У нас особый случай. Ты не человек. Ты нечистая тварь. Во время исповеди я буду смотреть тебе в глаза и искать ложь. Что же касается меня, то я… я тоже не просто священник. Я вообще не священник — я простой монах ордена святого Доминика.
— И еще великий инквизитор.
— Да, и это тоже. И именно поэтому тебя исповедую я, а не кто-либо другой. Если я замечу Тьму в твоем сердце, ты больше никогда отсюда не выйдешь. А теперь положи руку на Библию.
— Какую именно руку? — подвигал в воздухе шестью ладонями я.
— Любую, — скрипнул зубами Торквемада.
Я положил руку на переплет из телячьей кожи и… резко ее отдернул.
— Ай!.. Она жжется!
— Что-о-о-о⁈ — привстал Торквемада, резко вскидывая левую ладонь.
— Шучу, — торопливо исправился я, кладя руку обратно. — Шутка. Просто шутка. Видите, все нормально, все в порядке.
— Я ненавижу шутки.
— Понял, виноват, больше не буду.
Торквемада крайне неохотно уселся обратно. Пристально уставился на меня и процедил:
— У тебя слишком много зубов…
Тут с ним не поспоришь, зубов у меня много. Не знаю, сколько именно, как-то ни разу не приходило в голову пересчитать. Но много. Может, штук сто.