В городе прошлой жизни зима была комфортным фоном: короткие пробежки от подъезда до машины с автозапуском, от машины до офиса или торгового центра. Здесь, в деревне, зима — это ежедневная, изматывающая битва за существование. Снег чистить, топить печь, дрова колоть и таскать, скотину кормить, поить, навоз убирать, прорубь во льду пробивать, воду носить… Поэзии — ноль. Одна тяжёлая, монотонная проза выживания. Пушкин хорошо сказал: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…» и под конец: «Выпьем, добрая подружка бедной юности моей, выпьем с горя; где же кружка? Сердцу будет веселей!» Вот она, квинтэссенция русской зимы. За окном — мороз, вьюга, безысходность. На столе — бутылка. Грелка для души и тела. Неудивительно, что в деревнях спивались. Я зиму не любил раньше. Теперь — ненавижу. Но молчу. Потому что жаловаться некому.
Единственное утешение: с неба сегодня ничего не сыплется. Налитые свинцом тучи поутру уже разрядились, а нового снега пока не завезли. Вообще, погода сбилась с ритма. Зима у нас обычно наступала к концу ноября, а тут как в Сибири ударила: и морозы под тридцать, и сугробов намело. Но, с другой стороны, снегу навалило столько, что степь замело основательно. Поэтому никто к нам сейчас не сунется — просто не пробьётся через сугробы в степи.
Обогнув длинный, покосившийся ангар — бывшее колхозное зернохранилище, я подошёл к самолёту. Старичок АН-2 был на месте, и дед уже устроился в пилотском кресле, его силуэт виднелся в полумраке кабины.
— Ну вот, чего ты собрался проверять? — усаживаясь на своё место, я не удержался от занудного вопроса. Зажигание не включишь — аккумуляторы сняты. Кабина выстыла, как склеп. Стёкла изнутри покрыты инеем. Ни черта не видно, да и делать нечего.
Но у дяди Саши на этот счёт были свои тараканы, свои ритуалы. Каждый день, невзирая на погоду, он приходил, садился в кресло, щёлкал тумблерами на потухшей приборной панели, дёргал рукоятки, ворочал штурвал. Как будто общался с железной птицей, успокаивал её и себя.
— Не гунди, — отмахнулся он привычно, даже не поворачиваясь. — Чего вообще припёрся? Думаешь, без тебя не справлюсь? — Фраза заезженная, как грампластинка. Он её повторял каждый раз, когда я шёл следом.
— Да кто ж тебя знает, — так же привычно парировал я, потирая окоченевшие щёки. — Вдруг помереть надумаешь? А я толком взлетать-то и не научился… — Это была полуправда. Взлетал я уже более-менее сносно. А вот с посадкой… Тут были нюансы. Не то чтобы совсем не мог посадить — сажал. Но самолёт плюхался, клевал носом, вилял. Дед морщился, как от зубной боли, да и мне самому было не по себе. Возможно, потому что взлетал я чаще — днём, налегке. А садился обычно он, мне рисковать не позволял — вечером, в сумерках, да ещё и с тяжёлым грузом соляры.