— Ну и чего ты расселся, как сыч в дупле? — Дверь сторожки с громким скрипом распахнулась, впустив не просто морозный воздух, а целую струю ледяного дыхания зимы. В проём, заслонив тусклый свет, ввалился дядя Саша. В своём широком, потёртом до блеска на сгибах тулупе, мохнатой шапке-ушанке, нахлобученной до бровей, и огромных, не по размеру, валенках он походил на потрёпанную жизнью матрёшку, вышедшую на промысел в лютую стужу. Только без ярких красок — всё в оттенках бурого, серого и выгоревшего чёрного. На плече болталась «Сайга», неизменный спутник в это неспокойное время.
— Вот ведь не терпится кому-то… — с лёгким раздражением отодвинул я от себя пузатый, только закипевший эмалированный чайник. Показал рукой на стоящий напротив самодельный табурет. — Сядь лучше, чайку горяченького выпей, а? Куда спешить в такой колотун?
Планировали вылететь еще вчера, но деда здоровье подвело — давление скакануло. Я уж думал: всё, проваляется неделю как минимум. Поэтому сегодня особо и не напрягался: печку затопил, чайник вскипятил, планировал потом загнать Зяму в ангар — на морозе старина заводиться стал капризно, с перебоями, явно требовал внимания. Трофейный «крузак», несмотря на хвалёную надёжность, приказал долго жить, а безлошадным оставаться я не хотел, поэтому как мог ускорил возвращение из степи и реанимацию своего старого друга.
Дядя Саша неопределённо хмыкнул — издав звук, похожий на скрип снега под валенком. Но от чая, пахнущего дымком буржуйки и травами, отказываться не стал. Скинул шапку, пригладил ладонью реденькую, поседевшую шевелюру, расстегнул тулуп, под которым мелькнул толстый свитер ручной вязки, и тяжело опустился на скрипящий деревянный табурет.
— Наливай, коль такое дело… — шумно втянув носом воздух, принюхался он. Глаза, острые и усталые, блеснули под нависшими бровями. — Травой Лёнька угостил, что ль?
— Ну а кто ещё? — травы собирали мы все, но только у Леонида получалось это магическое снадобье. Вроде ингредиенты те же, горсть на целый чайник кинешь, но у него букет раскрывался по-особому — терпко, с медовыми нотками и едва уловимым оттенком степной жары. Аромат стоял такой, что, казалось, перебивал даже запах дыма от печки, наполняя сторожку призрачным теплом лета.
Сполоснув дедову кружку кипятком, я налил почти до краёв крепкого, тёмно-янтарного настоя. Пар валил густыми клубами.
— Машина готова? — Отхлебнув осторожно, он по-стариковски причмокнул и вытер усы широким рукавом тулупа.