Единственное, что останавливало, — самолёт. Искать причину поломки впотьмах было абсолютно бессмысленно. Единственное, что можно было сделать, — это подёргать за все, что дёргается, и пошевелить то, что шевелится, в надежде на чудо.
Пока Леонид с тваренышем грузились на борт, я отвинтил пару болтов на капоте, откинул крышку. Засунув руки внутрь, на ощупь, по памяти, стал методично «прощупывать» провода, клеммы, шланги. Руки дрожали от усталости и напряжения. Действовал я на автопилоте, но очень старательно. Выстрелы и взрывы позади почти стихли, а это значило, что скоро начнется зачистка. Второй попытки не будет. Либо мы улетаем сейчас, либо остаемся здесь. И в этот раз, скорее всего, уже навсегда.
Закончив с беглым осмотром, я захлопнул капот и поднялся на борт.
— Оружия никакого нет, — встретил меня мрачный Леонид, обыскавший салон. — Да и вообще ничего нет, всё подмели…
Я только отмахнулся. Если улетим, то и без оружия обойдемся. А если нет… то даже будь у нас сейчас по пулемету, это вряд ли бы спасло.
Устроившись в пилотском кресле, я привычным движением провел рукой по штурвалу. Проверил заряд аккумуляторов, пощелкал тумблерами приборной панели. Сердце замерло в груди. Дождавшись, когда Леонид занял место справа, я перевел дух и нажал на кнопку стартера.
Мотор чихнул раз, другой, третий, плюнул в ночь густым выхлопом, и, наконец, с надрывным, басовитым ревом, в который вплетался тревожный стук, — подхватился.
По-хорошему, его нужно прогревать, но времени не было. Если нас услышали — а нас несомненно услышали, — то через пару минут сюда нагрянет вся оставшаяся в живых охрана. Поэтому, мысленно запустив обратный отсчет, я досчитал до пятидесяти, щелкнул тумблерами фар, выхвативших из тьмы полосу дороги, и отпустил педаль тормоза.
Взлёт в городе, да еще ночью, — это всегда рулетка. Высокие строения, ограниченная видимость, непредсказуемые потоки воздуха. В обычных условиях широкая улица и ровный асфальт были бы не проблемой. Стандартный разбег — плавный отрыв — набор высоты.
Но сейчас условия были далеки от обычных. Поэтому, разогнав самолет до сотни и потянув штурвал на себя, я, глядя, как из-под колес уходит земля, замер в ожидании подвоха. И не ошибся. Едва мы оторвались, мотор снова захлебнулся. Он отчаянно чихнул, на мгновение схватился, но тяга пропала, и он заглох с тихим, похожим на стон, выдохом.
Высота — метров пятьдесят, и мы не летим, а падаем. Скорость — сто двадцать, и она тает на глазах. А прямо по курсу, поднимаясь из ночи, темнеет громада девятиэтажки. За те несколько секунд, что оставались до столкновения, я успел прикинуть все варианты. Шансов не было. Ни сесть, ни свернуть, ни подняться выше. Оттягивая штурвал на себя и судорожно пытаясь снова завести двигатель, я, понимая полную бессмысленность этих действий, все же не опускал рук. Какая-то часть мозга отчаянно надеялась на чудо.