Я закрываю лицо ладонями. В груди всё сжимается так, что кажется — я не выдержу. Сколько же лет я проклинала его за то, что «он не пришёл»… Сколько ночей провела, думая, что он бросил меня, что выбрал новую жизнь без меня. А всё это — чужие интриги. Детские руки, направляемые взрослой жестокостью.
Я опускаю ладони, смотрю на них обеих. Девчонки сидят передо мной, виноватые, напуганные. И в их глазах — страх, но не передо мной, а перед правдой, которая наконец вышла наружу.
— Вы понимаете, что вы сделали? — мой голос звучит хрипло, но твёрдо. — Вы разорвали нас. Вы отняли у меня… у нас… годы.
Изольда и Марика виновато опускают взгляды.
— Мы были детьми, — шепчет Изольда. — Мы не понимали… Мы просто слушались маму.
Я откидываюсь на спинку стула, сердце колотится так, будто готово вырваться наружу. Всё внутри кричит: почему вы молчали все эти годы? Вы могли Эрику все рассказать!
— Скажите… — я заставляю себя произнести, хотя губы дрожат, — вы когда-нибудь рассказывали Эрику?
Тишина. Они переглядываются. Марика кусает губу, Изольда отводит глаза.
— Ну? — в моём голосе уже нет терпения, только холод.
Изольда первой сдается. Смотрит на меня, и её глаза полны слёз.
— Нет. Мы не признавались ему. Мы боялись. Боялись, что он никогда нас не простит. Что отвернётся от нас навсегда.
Марика торопливо кивает:
— Да. Мы боялись, что он не поймёт, что это мама нас заставила. Что мы для него будем предательницами.
Я зажмуриваюсь и ощущаю, как по спине пробегает холодок. Так вот оно что. Сколько лет прошло — а они молчали. Жили с ним под одной крышей, ели за одним столом, пользовались его деньгами и всё это время знали правду. И молчали.
— Значит, — тихо говорю я, открывая глаза, — вы позволили мне думать, что он меня бросил. И позволили ему верить, что я его предала. Всё это время.
Им нечего ответить. Они опускают головы.
Я вздыхаю. Горечь во рту такая, будто я проглотила яд. Уже ничего не исправить. Прошлое не вернуть, раны не стереть.
В этот момент в гостиную возвращаются Эрик и Тимур. Оба о чём-то оживлённо переговариваются, но, войдя, тут же замечают атмосферу — напряжённую, вязкую, как гроза в закрытой комнате.
Эрик останавливается, его взгляд тут же устремляется на меня.
Я торопливо отворачиваюсь, пока он не увидел всего, что написано у меня на лице.
Эрик застывает в дверях, взгляд напряжённый, будто он уже почувствовал неладное.
— Агата? — он делает шаг ближе, его глаза изучают моё лицо, ищут ответ. — Что произошло?
Я поднимаю голову и заставляю себя улыбнуться, хоть уголки губ предательски дрожат.