— Не благодаря мне, — он наклоняется ко мне ближе, глаза сверкают. — А потому что ты связана со мной больше, чем сама готова признать.
Я резко отвожу взгляд, сердце колотится так сильно, будто он его слышит. Эти слова пронзают меня до боли. Я ненавижу его за то, что он прав, и ненавижу себя за то, что внутри всё дрожит от его близости.
В комнате повисает густая, тяжёлая тишина. Я отворачиваюсь от него, от них, и рассматриваю комнату, пытаясь отгородиться хотя бы воздухом, но чувствую он не просто смотрит, а прожигает меня взглядом.
И вдруг дверь открывается. В гостиную входит Тимур. Его шаги уверенные, голос спокойный, но в нём чувствуется жёсткость:
— Поговорили? — он кивает Изольде и Марике, которые настороженно смотрят на него. — Добрый вечер, девушки.
Сёстры почти хором отвечают «здравствуйте» и замолкают, словно понимая, что сейчас разговор не для них.
— Эрик, — Тимур переводит взгляд на него. — ты объяснил серьезность ситуации? Если да, нам нужно поговорить. Наедине.
Эрик нехотя отрывается от меня, ещё мгновение его взгляд держит мой, словно он боится, что я исчезну, стоит ему отвернуться. Потом бросает коротко:
— Подожди здесь.
Встает и идёт вслед за Тимуром.
Я остаюсь одна с девочками, но не чувствую себя в безопасности. В груди гулко стучит сердце, внутри всё ещё звучат его слова: «ты связана со мной больше, чем сама готова признать».
И от этого становится страшнее, чем от любых угроз снаружи.
Как только дверь за мужчинами закрывается Изольда первой нарушает тишину:
— Агата… я понимаю, что у тебя к нам много претензий. Мы были… — она делает паузу, словно подбирая слова, — не самыми приятными девчонками.
Наверное, я посмотрела на нее весьма скептически, потому что это уж очень мягкое формулирование их поведения в детстве.
— Весьма неприятными, невыносимыми девочками, да, — признает она в итоге правду, — Но мы изменились. Жизнь нас изменила. Мы много говорили с Марикой на эту тему, и обе признали, что были неправы. Мама нами управляла. И объясняла как мы должны себя вести с тобой. Но теперь мы взрослые, и понимаем, что это было неправильно.
Я смотрю на неё и впервые замечаю: в её глазах нет ни издёвки, ни каприза. Там тревога. Чистая, настоящая.
Марика тоже смягчается. Её лицо, раньше напряжённое, становится неожиданно открытым:
— Если честно… мы тебя не полюбили сразу, — говорит она тихо, — потому что мама нам сказала, что ты плохая. Что ты не любишь нас и хочешь увезти Эрика от семьи.
Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Да сколько можно! Почему мать Эрика каждый раз поражает меня своей подлостью? Сколько грязи ей ещё нужно вылить на меня, чтобы чувствовать себя лучше? И главное — как же легко ей удаётся влиять на детей.