Питер, как всегда, был беспощаден. Холодный, серый, пропитанный влагой настолько, что казалось — он проникал в самую кожу, пропитывал кости, оседал в груди тяжелым осадком. Этот город не прощал слабость, но щедро награждал тех, кто умел терпеть его капризы.
Дождь барабанил по крышам, стекая мутными ручьями по водостокам. Свет фонарей отражался в лужах, создавая иллюзию другого города, перевернутого, живущего своей тайной жизнью где-то там, под ногами прохожих.
Водители нервно ругались, сигналя в плотном потоке на Невском, укутанные в капли воды и свет фар. Кто-то спешил в последний вагон метро, кто-то затерялся в бесконечных дворах-колодцах, скрытых за арками старых домов. Уличные музыканты прятались от дождя под козырьками, а из маленьких кофейных окон веяло ароматом свежемолотых зерен, смешанным с туманной влагой улиц. Где-то на углу Думской пьяные туристы спорили о том, где лучшие рейвы, в окне на Литейном кто-то зажигал ночник, готовясь к чтению перед сном.
А в городской больнице №63 жизнь не зависела от времени суток. Здесь всегда было одно и то же: поступления, операции, вызовы, усталость, бесконечные часы на ногах. Гул шагов, редкие обрывки разговоров, свист дыхания в кислородных масках, стерильный свет операционных. И всегда — приглушенный запах антисептиков, смешанный с тонким ароматом кофе, остывшего в бумажных стаканчиках.
Здесь никто не спрашивал: «Как дела?» Здесь интересовались только одним: «Пациент стабилен?»
Здесь время не шло — оно работало.
Настя давно привыкла к этому ритму. Она знала его с точностью механизма: 16 часов на ногах, полтора литра воды за смену, один укол обезболивающего в руку для пациента, семь наложенных швов, три секунды на то, чтобы позволить себе вздохнуть перед следующей операцией.
Здесь не было места эмоциям.
Настя любила свою работу. Но иногда у нее появлялось странное чувство — словно она живет не своей жизнью, а просто выполняет четкий алгоритм действий. Вставать в шесть утра. Приходить в операционную. Резать, зашивать, спасать. И так до бесконечности.
Но сегодня было что-то другое.
Где-то глубоко, в самом основании груди, поселилось глухое, неоформленное беспокойство.
Она еще не знала, что именно, но подсознание уже чувствовало — что-то идет не так.
***
— Скальпель.
Настин голос прозвучал ровно, уверенно, как всегда. В её интонациях не было ни напряжения, ни эмоций — только сосредоточенность.
Где-то в другом мире шёл дождь, проносились автомобили, кто-то пил крепкое в баре, но здесь, в операционной, царил полный порядок. Выверенные движения, точные действия. В хирургии не было хаоса и не было случайностей. Если бы жизнь подчинялась таким же чётким правилам, всё было бы намного проще.