Князев Виктор Васильевич.
Имя застучало в голове тихо, но настойчиво. Так звали отца одноклассника, её близкого школьного друга.
Нет, просто совпадение. Таких Князевых в Питере полно. Она машинально взяла карту, надеясь увидеть в графе «дата рождения» другое число. Какое угодно, только не его. Но сердце уже сжалось, а в груди разлилось странное, липкое беспокойство. Как будто внутренний голос шептал: «Ты же знаешь, что это он.»
Она медленно раскрыла карту.
Число поступления: сегодня. Возраст: 63. Диагноз: множественные повреждения. Закрытая черепно-мозговая травма. Переломы рёбер. Ушибы мягких тканей. Буквы прыгали перед глазами. Настя перечитывала снова и снова, но смысл не хотел доходить. Его избили. Сильно. Били, пока не сломали рёбра. Били, пока не оставили без сознания. Почему? Как это вообще возможно? Настя не понимала.
Князевы всегда были обеспеченными. Почти недосягаемыми. Квартира в самом центре Петербурга — просторная, светлая, с окнами, выходящими прямо на набережную. Настоящая антикварная мебель, толстые ковры на паркете, картины на стенах — не безликие репродукции, а настоящие, дорогие вещи, в которые была вложена история. Престижная машина. Связи. Родственники за границей.
Глеб как-то говорил, что их семья всегда могла позволить себе больше, чем остальные. «Даже если у нас всё пойдёт по заднице, у нас есть люди, которые нас вытащат,» — говорил он. Как же так вышло, что сейчас никто его не вытащил? Где была эта их обеспеченность, когда его отец оказался на больничной койке с проломленным черепом?
Рядом с Князевыми Настя всегда чувствовала себя нищенкой. Худая. Вечно голодная. Она никогда не признавалась, что, выходя из школы, не спешила домой. Что вечно придумывала себе какие-то дела: то в библиотеку зайти, то подольше погулять, то «случайно» зависнуть у Глеба, у которого в доме было красиво как в музее и всегда пахло чем-то вкусным — пирожками, курочкой, котлетами. Тетя Валя приходила к ним почти каждый день и готовила обеды и ужины.
А дома был голод, который приходилось скрывать. Дома был запах алкоголя. Дома была тишина, тяжелая и давящая, наполненная не сказанными словами, невыраженными претензиями, глухой злобой, которая висела в воздухе, даже если никто не ругался вслух.
Тогда Настя хорошо умела быть незаметной. Школьная форма всегда чистая, хотя стиралась до истончённой ткани. Кроссовки, которые давно потеряли форму и промокали насквозь в первой же луже. Её старенькая куртка казалась ещё более поношенной, когда она стояла рядом с Глебом, который каждую осень появлялся в новом пальто.