— Ешь, девочка. Тебе расти надо.
И она ела. Без стыда и без чувства вины. Без страха, что если возьмёт второй кусок пирога, кому-то другому не хватит.
После ужина они садились за уроки. Ну, как садились. Настя садилась. Глеб устраивался напротив, закидывал руки за голову, делал вдох и начинал болтать.
— Слушай, а если мы…
Дальше могло быть что угодно.
— Сбежим в Амстердам?
— Создадим бизнес по продаже мороженой корюшки в Тюмени?
— Будем грабить банки и тратить деньги на благотворительность?
Настя сжимала ручку, изо всех сил стараясь сосредоточиться. Но это было невозможно.
Глеб рисовал на её тетрадках, бросал в неё карандаши, проверяя реакцию.
— Ты вообще когда-нибудь заткнёшься?
И вдруг раздавался приглушённый, размеренный голос:
— Ты же понимаешь, что он тебя на край света за собой потащит?
Настя улыбалась, оборачивалась и видела в дверях Виктора Васильевича. Высокий, подтянутый, с чашкой чая в руке. Он не вмешивался в их разговоры. Но иногда говорил что-то важное.
— Понимаю.
Он хмыкал и делал глоток.
— Тогда надеюсь, что у него хватит ума это ценить.
Ей хотелось бы вернуться в тот момент и сказать ему: нет, не хватит.
А теперь Виктор Васильевич лежит в реанимации после нападения. Она не могла в это поверить. Этот человек не был жертвой. Он был крепким, умным, уверенным в себе. Как его вообще можно было сломать?
Настя провела пальцами по лбу, пытаясь собраться с мыслями. Она ненавидела такие моменты, когда медицина, к которой она привыкла, становилась бесполезной. Когда приходилось решать не как врач, а как человек.
***
Нужно было отвлечься.
Она знала, что, если с головой уйдёт в привычную рутину — историю болезни, лекарства, анализы, предоперационные заключения — больничный коридор снова станет для неё просто местом работы. Но судьба распорядилась иначе.
Она только успела отойти от поста медсестёр, как её настиг раздражающий фактор.
Голос, от которого хотелось сжаться, убрать руки за спину, как делали новенькие интерны, и исчезнуть в первой же открытой двери.
— Настенька, моя дорогая.
Приторный, растянутый, с таким оттенком, будто произносивший его человек владеет этим миром. Настя на автомате подавила гримасу и только медленно выдохнула. Поздняков. Главврач. 57 лет. Гениальный хирург.
Это была единственная вещь, в которой никто не смел с ним спорить.
Но человек — отвратительный. Он не просто интересовался ею. Он считал, что почему-то имеет на неё право. С тех самых пор, как она пришла работать в больницу, его внимание стало её проклятием. Поздняков никогда не делал прямых шагов, не говорил слов, за которые можно было бы официально подать жалобу. Но он играл на грани. Слишком внимательный взгляд, слишком мягкий голос, слишком долгие паузы. Он был таким человеком, который мог смотреть на тебя, пока ты не почувствуешь, что он раздевает тебя глазами. Он был таким человеком, который мог сказать что-то вежливое, но от этого становилось тошно. И он не привык к отказам.