На фоне послышался знакомый дедовский кашель — короткий, деликатный, как знак «теперь я».
— Костя, — сказал дед. Голос у него был ниже, чуть хриплый, но твёрдый, как всегда. — Чуеш мяне? (Слышишь меня?)
— Чую, дзед. (Слышу, дед.) Як ты? (Как ты?)
— Жывём. (Живём.) Печку падправіў, дроў прывёз… (Печь подправил, дров привёз…) — и, будто между делом, добавил самое важное: — Галоўнае — каб ты там не лез у дурноту. (Главное — чтобы ты там не лез в глупости.)
Я поймал себя на том, что хочется ответить «конечно, не лезу», как нормальный внук. Но мы оба знали, что жизнь не спрашивает разрешения.
— Не лезу, дзед. (Не лезу, дед.) Мы працуем. (Мы работаем.) Як людзі. (Как люди.)
Бабуля снова перехватила трубку:
— Новага году табе, сынок. (Нового года тебе, сынок.) Каб здароўе было. (Чтобы здоровье было.) Каб вайны не было. (Чтобы войны не было.)
— І вам, бабуля. (И вам, бабушка.) З Новым годам. (С Новым годом.) Я вас люблю. (Я вас люблю.)
Слова «я вас люблю» на белорусском у меня всегда выходили чуть деревянно — не потому, что не чувствовал, а потому что в нашей семье так редко говорили это вслух. Но бабуле достаточно было самого факта, что я сказал.
— І мы цябе. (И мы тебя.) — тихо ответила она. — Пішы, калі можаш. (Пиши, если можешь.) І… — она замялась на секунду, — не забывайся. (И… не забывайся.)
— Не забуду, — сказал я уже по-русски, потому что горло внезапно стало сухим. — Я рядом. Просто далеко.
Линия щёлкнула — и осталась тишина, в которой ещё пару секунд звенел их голос, как послевкусие.
Я положил трубку, постоял, слушая вентилятор и собственное дыхание, и поймал простую мысль: сколько бы фронтов вокруг ни было, Новый год всё равно начинается с того, что ты жив — и тебя где-то ждут.
Потом мы звонили друзьям. Кому-то — коротко, кому-то — дольше. Кому-то просто передали поздравление через людей. И каждый раз я ловил одно и то же: как мало нужно человеку, чтобы стать счастливее. Иногда достаточно услышать, что его помнят.
За десять минут до полуночи по московскому времени я вышел во двор.
Гавана подо мной шумела и дышала. Где-то на Малеконе бились волны — лениво, как будто тоже праздновали. Вдали мигали огни порта. Ветер принёс запах жареного мяса, дыма и моря — вечный кубинский набор.
«Временная отметка: 23:59 МСК, — сообщил „Друг“ почти уважительно. — Рекомендую не работать следующие десять минут.»
«Ты — тоже, — ответил я мысленно.»
«Я могу перейти в режим наблюдения без анализа, — сказал он. — Праздничный протокол принят.»
Инна вышла на террасу касы следом, встала рядом, и коснулась моей руки.