— Ты всё равно не умеешь выключаться, — сказала Инна, ставя стаканы.
— Я умею, — ответил я. — Просто редко.
Она посмотрела на меня и вдруг смягчилась.
— Тогда выключись хоть на час, — сказала она. — Не ради меня. Ради себя.
Мы сели за стол. И я впервые за долгое время почувствовал простую вещь: тишина не всегда означает угрозу. Иногда она означает, что рядом есть человек, который держит твою спину.
Звонок в Минск прошел с первого раза — и это было почти чудо. Связь шла с задержкой, голос ее матери был чуть металлический, но живой. Она спросила тысячу бытовых вещей: «как Инна, как здоровье, что едите, что с работой», — и в этих вопросах было больше любви, чем в любых поздравлениях.
Потом Инна говорила со своей мамой отдельно — я слышал её голос из другой комнаты: мягкий, тёплый, чуть виноватый. Такие разговоры всегда чуть виноватые, потому что расстояние — это тоже долг.
Я подождал, пока она закончит, и тут же подошёл к телефону. Трубка была тёплая — от Инны. В коридоре гудел вентилятор, откуда-то тянуло кофе и лёгкой сладостью — Инна прятала на столе редкую для Кубы банку сгущёнки «на Новый год». За окном хлопнула дверца машины, вдалеке коротко залаяла собака.
«„Друг“, соединишь? — спросил я мысленно, уже зная ответ.»
«Линия на Минск перегружена, но на Гомель есть окно. Я подниму канал через посольский коммутатор. Готовься: будет задержка и „щелчки“, ровно сообщил он.»
Щёлкнуло так, будто кто-то на другом конце света поставил стакан на стол. Потом пошёл знакомый треск международки — тонкий, как сухая бумага, и где-то под ним шёл чужой шум: чужие голоса, которые не разобрать.
— Алё, — наконец раздалось в трубке. Голос бабули. Сначала настороженный, потом — узнающий, и сразу мягче. — Алё, хто гэта?
— Гэта я, бабуля… Костя. (Это я, бабушка… Костя.) З Гаваны. (Из Гаваны.)
Там на секунду стало тихо. Я представил, как у них в Гомеле на кухне лампа над столом даёт жёлтый кружок света, как дед, наверное, сидит рядом и делает вид, что «не подслушивает», хотя у него ухо всегда было и есть чуткое.
— Божачкі… (Божечки…) Костачка! (Костик!) Ты жывы? (Ты жив?)
— Жывы, бабуля. (Жив, бабушка.) Усё добра. (Всё хорошо.) Не хвалюйся. (Не волнуйся.)
— Дзе ты там… на тым востраве… (Где ты там… на том острове…) Халера яго ведае… (Чёрт его знает…) — в её голосе уже проскакивала улыбка сквозь тревогу. — Ты хоць ясі там? (Ты хоть ешь там?)
Я улыбнулся сам себе: бабули в любой стране начинают с питания, как с главного для них доказательства, что мир ещё держится.
— Я ем, бабуля. (Я ем, бабушка.) І Інна са мной. (И Инна со мной.) У нас усё як трэба. (У нас всё как надо.)