Елена Павловна прекрасно заваривала чай, в чём я неоднократно мог убедиться в Синеозёрске. Я бы и сейчас решил, что это её рук дело, если бы не напряжённое ожидание Нюты. Она провожала глазами каждый мой глоток.
— Спасибо, Нюта. Очень вкусный чай.
Она просияла. Плечи расправились, и на лице мелькнуло выражение искренней гордости. Теперь я не сомневался, что этот чайник она заваривала самостоятельно.
— Как тебе работается с Еленой Павловной? — спросил я, отпивая ещё.
Нюта моргнула. Такого вопроса она не ожидала. Прежние хозяева явно не интересовались предпочтениями слуг.
— Хорошо, барин. Елена Павловна меня всему учит. Она с виду строгая, — добавила она простодушно, — но видно, что добрая. Совсем как тётка моя, та тоже всегда жизни учила, но с пользой.
— А тебе нравится учиться?
Щёки у Нюты залило румянцем. Она опустила глаза и принялась теребить край передника.
— Нравится, — тихо сказала она и кивнула, словно подбадривая себя. — Елена Павловна говорит, что у меня получается.
Я взял булочку. Тёплая, мягкая, с хрустящей румяной корочкой. Откусил, запил чаем. Булочка была хороша, как и всё, к чему прикладывала руку Елена Павловна.
Я мысленно усмехнулся и похвалил себя за правильный выбор.
Свежая выпечка, вкусный и душистый чай, горничная, которая больше не роняет посуду. Дом потихоньку оживал, и происходило это само собой, без моего участия. Новая домоправительница взяла хозяйство на себя, и оно спорилось.
Нюта постояла ещё секунду, переминаясь с ноги на ногу. Разговор закончился, но она не знала, как уйти правильно.
— Может, ещё чего-нибудь нужно? — спросила она, старательно выговаривая слова так, как, видимо, её учили.
— Нет, спасибо. Ступай.
Она кивнула и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Я допил чай, поставил чашку и придвинул к себе раскрытый журнал. Передышка закончилась, пора было возвращаться к мертвецу и его записям.
Я взял карандаш и продолжил читать.
За окном давно стемнело. Озеро растворилось во мраке, в окне было видно только отражение светокамня из настольной лампы.
Опустевшая чашка была отодвинута на край стола, в блюдце остались только крошки. Три журнала лежали раскрытыми, остальные пять ждали стопкой. Лист бумаги под моей рукой был наполовину исписан карандашными заметками.
Я читал четвёртый журнал, буквально водя пальцем по строчкам, чтобы не потерять нить повествования.
Аккуратный, словно ученический, почерк заполнял страницы от края до края мелкими буквами, и глаз привык к нему настолько, что уже не спотыкался.
Описания опытов я пропускал. Сейчас меня интересовало другое: оговорки, отступления от темы, случайные упоминания мест и имён.