Он положил чарофон обратно на стол, и служанка отправила его в карман так же равнодушно и незаметно. Заславский вдруг подумал, что она, должно быть, проделывала это десятки раз.
Мелькнула даже мысль, не слишком ли щедро он оплатил эту услугу. Но она тут же ушла. Свобода того стоит. Теперь осталось только ждать.
Я проснулся от тишины.
Не от звука, а именно от тишины, непривычной и мягкой, какая бывает только в больших домах с толстыми стенами. Солнце уже вовсю било в окна, и я не сразу вспомнил, где нахожусь.
Кровать была огромная, из морёного дуба, с резными стойками для балдахина, который сейчас отсутствовал. Родовая мебель Аквилонов, слишком тяжёлая, чтобы вывозить, и слишком старая, чтобы продать.
Лазуриным она оказалась не нужна, и слава богу, потому что остальное они вывезли подчистую. Комната была полупустая: голые стены с темными прямоугольниками на месте картин, паркет с царапинами от сдвинутых шкафов и солнечный свет, который лился через высокие окна без штор, потому что шторы тоже уехали вместе с мебелью.
Но постельное бельё было свежее, накрахмаленное, пахло чистым полотном. Пока я вчера изучал журналы, Елена Павловна успела его перестелить. Подушка была непривычно мягкой, пуховой, но это мелочи.
Я лежал и не торопился вставать.
Мне было хорошо. Не «удобно», не «сойдёт», а именно хорошо на душе. Я уже и забыл, когда в последний раз испытывал это спокойное, глубокое чувство.
Впервые за всё время в этом мире я проснулся не во временном жилье. Не в гостинице Трёхречья, не в каюте катера, не в чужой съёмной комнате. Я проснулся дома.
Из-за двери доносились приглушённые звуки. Где-то внизу звякнула посуда, хлопнула дверь, по двору проскрипела тележка. Поместье жило обычной утренней суетой, когда каждый занят своим делом и никто никуда не торопится.
Впрочем, мне не нужно было прислушиваться, чтобы это знать.
Шёпот Течений для Архимага был не умением, которое нужно включать, а фоном, который никогда не замолкал. Вода в трубах, в стенах, в воздухе, в озере за окном — она звучала всегда, и через неё я ощущал происходящее в доме так же отчётливо, как биение своего сердца.
Двое были на кухне. Елену Павловну я узнал по непрерывным и уверенным движениям и голосу, который не умолкал ни на секунду. Она что-то объясняла, наставляла, поучала. Нюта рядом с ней молчала, но повторяла все действия как надо. Пускай пока медленно и осторожно.
Во дворе работал Гаврила. Тяжёлые мерные шаги звучали то громче, то тише. Очевидно, он разгружал телегу со снедью, которую привезли из города рано утром. Вчера я оставил Елене Павловне деньги на хозяйственные расходы. Разумеется, она не стала откладывать закупки. Гаврила перетаскивал мешки в кладовую, и его молчаливая, неторопливая основательность ощущалась так же ясно, как если бы я стоял рядом и смотрел.