Он сидел на койке, выпрямив спину и положив руки на колени. Больше заняться было решительно нечем.
Уже прошло две недели. За четырнадцать дней он выучил наизусть каждую трещину в штукатурке, каждый скрип шагов надзирателя за дверью и расписание обходов. Перестал замечать запах хлорки и варёной капусты из кухни. Привык, что на завтрак всегда дают кашу, жидкую, как клейстер, и такую же безвкусную.
Привыкнуть не значило смириться, привыкнуть значило перестать тратить на это внимание. Оно было нужно для другого.
Профессор столичного университета, человек, который несколько лет водил экспедиции по Озёрному краю, сидел в комнате, где не мог даже передвинуть стул к окну, чтобы выглянуть на улицу.
Работники провинциальной психиатрической лечебницы знали своё дело: привинченный стол, привинченная койка, привинченный табурет, ничего, что можно сдвинуть, ничего, чем можно навредить себе или окружающим.
И это бесило его, не раздражало и не злило, а именно бесило глухим ровным гневом, который горел внутри с первого дня, и который он не позволял себе показывать.
Инсценировка сработала, но, пожалуй, даже слишком удачно. Он столкнул студенческие лодки в воду у Чёрной ямы, разделся, извалялся в иле и пошёл пешком вдоль берега. Через несколько часов профессор наткнулся на рыбаков и тут выяснилось, что актёр из него никудышный.
В его сумасшествие поверили, но перепугались безумного мага и на всякий случай скрутили. Дальше всё покатилось само собой. Вместо обычной палаты его определили к буйным, никаких сочувственных бесед проводить не стали — сразу надели адамантиевый браслет, блокирующий магию.
И вишенкой на торте было то, что местные врачи, опасаясь навредить приезжему профессору, вызвали специалиста из столицы. Кем бы он ни был, встречаться с ним Заславскому совсем не хотелось.
Заславский повернул левую руку и посмотрел на запястье. Антимагический браслет сидел плотно, тусклый металл был холодным даже в тёплой палате.
Тридцать пять лет он чувствовал воду на расстоянии, ощущал её движение, температуру, давление, и это ощущение было таким же привычным, как собственный пульс.
Сейчас там, где раньше текла энергия, было пусто. За стенами лечебницы мог простираться океан или пустыня, и он не отличил бы одно от другого. Мышцы на скулах дрогнули, и он заставил себя разжать челюсти.
Стены можно было обойти, решётки тоже, расписание надзирателей он выучил за первую неделю. Отсутствие магии обойти было нельзя. Руки были те же и голова та же, но инструмент, которым он владел всю сознательную жизнь, был выключен.