Он вёл меня через холл к парадной лестнице, и я смотрел на его прямую спину, на безупречно отглаженную ливрею, на аккуратно подстриженный затылок. Каждое его движение было выверенным и точным, как у человека, который всю жизнь провёл в услужении и довёл это искусство до совершенства.
У подножия лестницы стояли ещё трое.
Они выстроились полукругом, и в их позах читалось напряжение. Не страх, нет, скорее ожидание. Они явно готовились к этому разговору и заранее решили, что будут говорить.
По внешнему виду и одежде было нетрудно догадаться, кто есть кто.
Кухарка стояла справа от места, которое занял дворецкий. Это была худая женщина средних лет, из тех, что с возрастом не полнеют, а только высыхают. Тонкие губы были поджаты в вечном неодобрении, словно весь мир вокруг не соответствовал её высоким стандартам. Руки она сложила на груди, и взгляд её скользнул по мне с плохо скрытым презрением.
Рядом с ней стояла горничная. Совсем молодая, почти девочка, лет восемнадцати. Она была одета в простое тёмное платье с белым передником. Щёки её пылали красным.
Последним был дворник, или как ещё назвать человека, который явно выполняет всю тяжелую работу. Крупный, косматый мужчина с большими ладонями и широкими плечами. Он стоял чуть в стороне от остальных, словно не до конца принадлежал к их компании. Его взгляд упирался в пол где-то у моих ног.
Дворецкий занял своё место впереди группы и выпрямился ещё больше, хотя казалось, что это невозможно. Он сложил руки за спиной и поднял подбородок. Лицо его было маской холодной вежливости.
— Благодарю, что уделили нам время, — начал он, и голос его звучал ровно и официально, как зачитываемый документ. — От лица всей прислуги я хотел бы сообщить вам о нашем решении.
Он сделал паузу, словно ожидая моей реакции. Я молчал и смотрел на него, давая ему возможность продолжить.
— С сегодняшнего дня мы оставляем службу в этом доме.
Тишина повисла в холле. Я слышал, как где-то в глубине дома грузчики двигают мебель и переговариваются приглушёнными голосами.
— В чём причина? — спросил я спокойно.
Дворецкий позволил себе едва заметную усмешку. Она мелькнула в уголках его губ и тут же исчезла.
— Мы предпочитаем служить в домах с… устоявшейся репутацией, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на снисхождение. — Господа Лазурины были столь любезны, что предоставили нам рекомендательные письма. Мы уверены, что без труда найдём новое место.
Кухарка кивнула, соглашаясь с каждым его словом. Её поджатые губы растянулись в тонкую линию, которая, вероятно, должна была изображать улыбку.