Надя появилась в дверях. Она заглянула в чулан через моё плечо, и я услышал, как она удивлённо воскликнула
— Ничего себе. И это всё было спрятано здесь?
— Похоже на то, — ответил Волнов. — Дверь была заперта, ключей ни у кого не нашлось. Пришлось замок сбивать.
Я подошёл к ближайшей стопке картин и откинул ткань. На полотнах незнакомые мне люди в старинных платьях и камзолах катались на лодках, играли с собаками, устраивали пикники. Аквилоны, предки какой-то части меня.
— Почему они не продали всё это? — спросила Надя. Она протиснулась мимо меня и теперь разглядывала полотна. — Просто спрятали, это странно.
— Картины продать сложнее, чем драгоценности или мебель, — предположил я. — Особенно легально, на аукционе или через галереи. Видимо, ждали официального подтверждения моей смерти, чтобы самим стать официальными наследниками. Это развязало бы им руки.
А потом я нашёл его.
Портрет стоял в дальнем углу чулана. Рама была большой, почти в человеческий рост. Я потянул за край ткани, и она соскользнула на пол, подняв облако пыли.
На меня смотрели двое.
Мужчина и женщина, молодые, лет двадцати с небольшим. Они стояли рядом, и поза их была одновременно официальной и тёплой. Его рука лежала на её талии, а она чуть склонила голову к его плечу.
Мужчина был одет в тёмно-синий сюртук строгого покроя. Тёмные волосы были аккуратно уложены, а глаза смотрели прямо. Ярко-голубые глаза, почти синие. Родовой признак всех Аквилонов. На безымянном пальце его правой руки поблёскивал перстень, тот самый перстень, который сейчас был на моей руке.
Как этот перстень оказался у меня, если родители утонули? Это для меня до сих пор осталось загадкой.
Я смотрел на его лицо и видел своё отражение. Те же черты, тот же разрез глаз, та же линия подбородка. Он был старше меня на несколько лет, но сходство было поразительным, словно кто-то написал мой портрет и состарил его немного.
Женщина рядом с ним была красива той холодноватой, сдержанной красотой, которая не бросается в глаза с первого взгляда, но запоминается надолго. Светлые волосы были уложены в строгую причёску, открывая высокий лоб и тонкую шею. Серые глаза смотрели спокойно и внимательно.
Она была одета в старомодное пышное платье. На шее я сразу заметил ожерелье. Серебряную цепочку с сапфиром. То самое ожерелье, которое Капля достала из сейфа на катере Лазуриных.
Я замер перед этим портретом. Часть моей души, та часть, которая осталась от Лазаря, от того мальчика, который рос сиротой и никогда не видел лиц своих родителей, откликнулась на это. Что-то сжалось в груди, и горло перехватило.