Я выдержал паузу.
— Вы знали, где я. Вы знали, кто я. И вы солгали.
Валентин дёрнулся. Он повернулся к Кречетову.
— Сделайте что-нибудь! — голос его был слишком громким.
Кречетов не ответил. Он смотрел на Громова, и в его глазах я видел что-то похожее на профессиональное уважение. Его переиграли, и он это понял.
Он поднялся со своего места медленно, словно на ходу собираясь с мыслями.
— Разумеется, господа Лазурины с радостью готовы передать господину Аквилону имущество, которое причитается ему по праву. Однако, — он встретился глазами с Марианной, и та кивнула, — однако в том самом письме была написана чистейшая правда. Налоги, инфляция, кризисы… наследства действительно не осталось. Зачем кого-то убивать, ради того, чего просто нет.
— Позвольте уточнить, — сказал Громов, и голос его звучал так, словно он объяснял очевидное нерадивому студенту. — Действительно, большая часть родового имущества перешло в другие руки. Но усадьба Аквилонов не была продана. Она была заложена. Формально до сих пор принадлежит опекунам, которые обязаны передать её законному наследнику. Наследнику, который стоит перед вами. Которого только что в вашем присутствии признал суд, и вы сами.
Мы вышли из здания суда, и я вдохнул вечерний воздух полной грудью.
Был тот особенный час, когда солнце уже село за крыши, но небо ещё светится, и весь мир кажется нарисованным акварелью. Стены домов отливали золотом и медью. Даже обшарпанные фасады портового квартала выглядели почти благородно в этом освещении.
Или дело было не в закате, а в том, что мы только что выиграли суд.
Именно выиграли, так я оценивал наш результат.
Привлекать Лазуриных к ответственности за покушение на свою жизнь я не собирался. Этот вопрос мне предстоит решить не на судебном заседании. Прощать подобное я не собираюсь. Жизнь за жизнь, так гласит правило, которое за тысячелетия ничуть не поменялось.
Но зато я получил официальное признание своей личности, сделал попытки натравить на меня наёмников бесполезными.
И кроме того, ко мне наконец-то вернулось родовое гнездо Аквилонов. Событие, на которую та часть моей души, которая осталась от Лазаря откликалась восторгом.
Громов шёл рядом, и я видел, как он то и дело поправляет очки. Это была его привычка, которая выдавала волнение и работу мысли. Судя по тому, как часто он касался оправы, анализ прошедшего судебного заседания шел полным ходом.
Надя держалась с другой стороны. Она улыбалась спокойной и тёплой улыбкой, которую я не видел уже давно. Такая улыбка появлялась у неё, когда всё шло хорошо и можно было на минуту перестать волноваться о чужих болезнях, эпидемиях, преступлениях и прочих заботах.