Валентин сидел за столом и просматривал какие-то счета. Его лицо выражало скуку, смешанную с лёгким раздражением. Тёмные волосы были тщательно зачёсаны назад и блестели от лака. На пальцах поблёскивали перстни, три штуки, каждый с камнем разного цвета. Он постукивал этими перстнями по столешнице, создавая негромкий ритмичный звук.
Стук в дверь прервал это занятие.
— Войдите, — бросил Валентин, не поднимая головы от бумаг.
Дверь открылась, и в кабинет вошёл слуга в ливрее. Он нёс серебряный поднос, на котором лежало письмо. Конверт был плотным, из хорошей гербовой бумаги. Печать на нём была незнакомой.
— Корреспонденция для господина, — доложил слуга, приближаясь к столу.
Валентин взял письмо с подноса и повертел его в руках. Он посмотрел на печать и нахмурился. Три реки на синем поле. Герб какого-то провинциального городка, название которого он не мог вспомнить.
Трёхречье, ну конечно же. Долго же они думали над своим гербом. Ни ума, как говорится, ни фантазии.
— Можешь идти, — сказал он слуге, и тот бесшумно удалился, прикрыв за собой дверь.
Валентин взял серебряный нож для бумаг и вскрыл конверт. Внутри оказался сложенный вдвое лист. Он развернул его и начал читать.
По мере чтения выражение его лица менялось. Сначала появилось недоумение, потом лёгкое волнение, а затем что-то похожее на беспокойство. Он перечитал письмо ещё раз, медленнее, водя пальцем по строчкам.
Приглашение явиться в качестве свидетеля по делу о покушении на убийство. Городской суд Трёхречья. Дата заседания через четыре дня. Никаких подробностей, только формальные фразы и официальные печати.
Валентин отложил письмо на стол и откинулся в кресле. Он потянулся к графину, налил себе коньяку и сделал большой глоток. Рука его при этом заметно дрожала.
Покушение на убийство? Какое отношение он, Валентин Лазурин, мог иметь к какому-то покушению в провинциальном городишке? Он попытался вспомнить, что знал о Трёхречье. Торговый город на слиянии трёх рек, порт, добыча русалочьего камня. Но у него там не было никаких связей и никаких дел.
Он сделал ещё один глоток коньяка и поставил бокал на стол.
В этот момент дверь распахнулась.
Марианна Лазурина вошла в кабинет так, словно это была её комната, а не сына. Впрочем, в определённом смысле так оно и было. Весь особняк принадлежал ей, как и большая часть семейного состояния, как и решения, которые принимались в этих стенах.
Ей было за шестьдесят. Седые волосы были убраны в строгую причёску, ни одна прядь не выбивалась из идеального порядка. Лицо её было холодным и властным, с тонкими поджатыми губами. Она была одета в тёмное домашнее платье, без излишних украшений, если не считать простых жемчужных серёг.