— Вы можете вызвать Лазуриных как свидетелей, — произнёс он.
Бурлаков приподнял бровь, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.
— Поясните.
— Свидетелей по делу Михася. Более того, даже имя Костолома называть не будем, назовем это просто «нападением на Речную стражу». Формально, Лазурины привлекаются для дачи показаний. Не обвиняемые, не подозреваемые. Просто свидетели, — Громов потянулся за вторым бутербродом. — У них не будет никаких поводов опасаться. Ставлю свои золотые часы против вашей курительной трубки, что они примчатся сюда хотя бы из чистого любопытства.
— Ну уж нет, мне моя трубка слишком дорога, — Бурлаков впервые улыбнулся.
— А дальше что? — уточнил Ершов. — Слово бандита против слова аристократов. Юристы Лазуриных разобьют показания Михася в пыль.
— Разобьют, — согласился Громов. — это не важно.
— В каком смысле не важно? — удивился Ершов.
— Нам важно выманить их сюда, — догадался я. — Обвинения Михася станут для них капканом.
— А когда зверь в капкане, — кивнул Громов, — с ним можно делать всё, что угодно.
Кабинет Валентина Лазурина располагался на втором этаже особняка, окнами выходя на озеро. Это была просторная комната с высокими потолками, украшенными лепниной в виде виноградных лоз. Тяжёлые портьеры тёмно-бордового бархата с золотыми кистями были полуприкрыты, и в помещении царил приятный полумрак.
Массивный письменный стол из красного дерева занимал центральную часть комнаты. Стол был слишком большим для этого кабинета и слишком помпезным для своего владельца, но Валентин купил его на аукционе после разорения какого-то графа и очень гордился приобретением.
Вдоль стен тянулись книжные шкафы из того же красного дерева. Книги в них были расставлены по цвету корешков, создавая красивый градиент от тёмно-коричневого к золотистому.
В углу у окна располагался мраморный камин с резной полкой. Над ним висел семейный портрет: покойный отец Валентина в центре, молодая Марианна рядом с ним, а маленький Валентин сидел у её ног. Художник изобразил их счастливым семейством, хотя на самом деле отец умер через год после написания портрета, оставив вдове долги.
На отдельном почётном месте висел портрет нынешней Марианны. Художник запечатлел её холодной и величественной, с тонкими поджатыми губами и взглядом, который словно оценивал каждого, кто смотрел на полотно.
На письменном столе царил относительный порядок. Чернильный прибор из серебра с завитушками и ангелочками занимал правый угол. Пресс-папье в виде льва придавливало стопку непрочитанных бумаг. На отдельном столике у окна стоял графин с коньяком и два бокала, один из которых был наполовину пуст.