— Спи, Верка, — сказал он тихо, уже увереннее контролируя чужой-свой голос. — Еще рано.
Он попятился к выходу из комнаты, стараясь не скрипеть половицами. На пороге оглянулся. Комната, залитая утренним солнцем, казалась ковчегом, плывущим сквозь время. Ковчегом, который каким-то чудом подобрал его, тонущего в ледяной воде будущего, и вернул к началу.
Ноги сами вынесли его в коридор. Здесь было темнее. На вешалке висел отцовский плащ из болоньи и мамина сумка. Пахло обувным кремом.
Юра прислонился спиной к прохладной стене, закрыл глаза. В голове все еще шумело, мысли сталкивались, как бильярдные шары. Но сквозь хаос пробивалось одно отчетливое, звенящее понимание: это не конец. Это не смерть.
Это премьера. И занавес уже подняли, хотя он еще не выучил роль.
В животе предательски заурчало. Организм молодого, растущего Юрия Лоцмана требовал своего, игнорируя метафизические терзания разума. Из кухни донесся отчетливый запах жареного теста и шкворчание масла на сковороде.
Юра открыл глаза. Мир вокруг был плотным, цветным и пугающе настоящим. Нужно было идти завтракать.
Он оттолкнулся от стены и сделал первый шаг по коридору, чувствуя, как этот шаг отделяет его от прошлой жизни сильнее, чем миллионы световых лет.
Кухня встретила плотным, почти осязаемым облаком запахов, которое ударило в ноздри сильнее любого нашатыря. Пахло разогретым подсолнечным маслом — тем самым, нерафинированным, с густым ароматом семечек, — сладкой ванильной сдобой и крепким, чуть горчащим табачным дымом. Этот коктейль мгновенно запустил в мозгу цепную реакцию узнавания, вытаскивая из глубин памяти образы, казавшиеся давно стертыми.
Помещение было крошечным — те самые хрущевские шесть метров, где двум людям уже тесно, а троим приходится двигаться по сложной, годами отработанной хореографии. Слева гудел пузатый холодильник «ЗИЛ» с округлой хромированной ручкой, запирающейся с лязгом затвора винтовки. На подоконнике, среди горшков с геранью, бормотала радиоточка — бодрый, неестественно жизнерадостный голос диктора вещал о перевыполнении плана на каком-то металлургическом комбинате.
За столом, занимая собой добрую половину пространства, сидел отец.
Павел Григорьевич Лоцман.
Юра замер в дверном проеме, не в силах сделать вдох. В его взрослой памяти отец остался дряхлым, иссохшим от болезни стариком, который в последние дни даже не узнавал сына, путая его с давно погибшим братом. Здесь же, за столом, накрытым клеенкой в красно-белую клетку, сидела скала. Широкая спина, обтянутая белой майкой-алкоголичкой, мощные плечи, седеющий, но густой ежик волос.