Воздух пах иначе. В нем не было химической стерильности кондиционеров, не было запаха пластика и перегретой электроники. Пахло старой бумагой, домашней пылью, чуть-чуть — нафталином из шкафа и чем-то неуловимо сладким. Ванилью? Сдобой?
Юра спустил ноги на пол. Линолеум был прохладным, с вытертым узором «под паркет». Ощущение твердой поверхности под босыми ступнями немного привело в чувство. Он встал, покачнувшись от резкого движения. Рост изменился. Угол зрения сместился вниз сантиметров на пять, и от этого привычные пропорции мира казались искаженными. Стол казался выше, подоконник — массивнее.
Он сделал шаг к шкафу. Дверца была приоткрыта, и на внутренней стороне висело зеркало — небольшое, прямоугольное, с мутноватым пятном в нижнем углу.
Юра замер перед ним, не решаясь поднять глаза. Дыхание перехватило. Он знал, что там увидит, и одновременно отказывался в это верить. Разум взрослого человека, привыкшего к рациональному объяснению всего происходящего, лихорадочно строил гипотезы: галлюцинация, психоз, виртуальная реальность нового поколения…
Он поднял взгляд.
Из зеркального стекла на него смотрел мальчишка.
Худой, угловатый, с торчащими ключицами, которые виднелись в вырезе расстегнутой пижамной рубашки. Темно-русые волосы всклокочены после сна, одна прядь упрямо торчит надо лбом. Нос чуть припух — вчера мяч таки прилетел в лицо, вспомнил он вдруг с пугающей ясностью. Губы полноватые, обветренные. И никакой щетины. Кожа на щеках гладкая, лишь над верхней губой пробивается едва заметный темный пушок — гордость и предмет тайных переживаний.
Но страшнее всего были глаза.
Серо-зеленые, широко распахнутые, они смотрели с пугающей, недетской глубиной. В них плескался ужас узнавания. Это были глаза человека, который видел крах империй, пережил предательства, похоронил родителей и смирился с собственным одиночеством. Глаза тридцатичетырехлетнего мужчины, запертые в лице шестнадцатилетнего подростка.
Юра коснулся щеки. Отражение повторило жест. Пальцы ощутили тепло кожи, упругость юных мышц. Он оттянул нижнее веко, скорчил гримасу — зеркало послушно отобразило кривую ухмылку.
— Господи, — прошептал он.
Голос сорвался. Вместо привычного прокуренного баритона из горла вырвался ломающийся, неустойчивый тенор, давший «петуха» на первой же гласной.
Он закашлялся, пытаясь прочистить горло, вернуть себе свой голос, свое звучание. Но связки были другими. Короткими, эластичными, не знающими табачного дыма.
В этот момент за шкафом, в другой половине комнаты, завозились. Скрипнула кровать. Послышался глубокий вздох и шуршание одеяла.