Он попытался вспомнить вчерашний день. И тут реальность дрогнула.
Память раздвоилась, как пленка в испорченном кинопроекторе, накладывая два кадра друг на друга.
В одном кадре был холодный, дождливый ноябрь 2024 года. Запах дешевого растворимого кофе в пластиковом стаканчике, гул вентиляции в пустом репетиционном зале, усталое лицо бывшей жены в экране смартфона, говорящей что-то о разделе имущества. Тяжесть в груди, тахикардия, таблетка под язык, которую он искал в кармане пальто, стоя на остановке под ледяным ветром. Темнота.
В другом кадре было солнце. Жаркий, липкий полдень, запах нагретой резины и пыли. Футбольный мяч, глухо ударяющийся о деревянный борт хоккейной коробки. Сбитое колено, которое саднило под штаниной. Смех Леньки Крапивина. Вкус теплой газировки «Буратино», купленной в ларьке за три копейки — они пили из одного стакана, не боясь заразы. И усталость — не та, черная, беспросветная взрослая усталость, от которой хочется лечь и не вставать, а звонкая, приятная истома в ногах после беготни.
Два этих воспоминания существовали одновременно, переплетались, спорили, не желая уступать место друг другу. Юра чувствовал вкус кофе и вкус лимонада. Чувствовал холодный ветер ноября и июньский зной.
Он медленно поднял руку к лицу.
Рука была чужой.
Тонкое запястье с выступающей косточкой. Кожа гладкая, загорелая, без пигментных пятен, без шрама от ожога на указательном пальце (обжегся паяльником в кружке радиоэлектроники в восьмидесятом… или это еще только предстоит?). Ногти коротко обстрижены, под одним — черная каемка, след вчерашней грязи с футбольного поля.
Юра сжал пальцы в кулак. Разжал. Команды проходили мгновенно, связки работали идеально. Это была его рука, и в то же время — совершенно не его.
Сердце пропустило удар, потом забилось гулко, сильно, ударяя в ребра. Это не было похоже на старческую аритмию. Это был мотор гоночного болида, запущенный на холостых оборотах.
Он резко сел в кровати. Пружины панцирной сетки скрипнули — жалобно, по-домашнему. Одеяло в пододеяльнике с ромбовидным вырезом посередине сползло на пол.
Комната была небольшой, вытянутой, как пенал. Посередине, разделяя пространство на две неравные зоны, стоял массивный платяной шкаф. Полированный, темно-коричневый, он отражал комнату в своих лакированных боках, как в кривом зеркале. На полках этажерки, притулившейся у окна, стояли книги. Корешки были знакомы до боли, до спазма в горле: зеленый том Чехова, потрепанный «Таинственный остров», подшивка «Юного техника» за прошлый год. На нижней полке валялся футбольный мяч с потертыми белыми шестигранниками.