— Юрка? — сонный, недовольный голос. — Ты чего там бубнишь? Шесть утра же…
Вера.
Имя всплыло в сознании мгновенно, подтянув за собой целый архив: двенадцать лет, шестой класс «Б», косички, которые она ненавидит заплетать, коллекция открыток с артистами кино, вечно потерянные сменные туфли.
Юра замер, вцепившись рукой в дверцу шкафа. Дерево было теплым, лак чуть липким.
— Ничего, — ответил он. Старался говорить тише, чтобы не сорваться снова на фальцет. — Спи.
— Воды дай… — пробормотала сестра, явно не собираясь просыпаться окончательно.
Юра машинально огляделся. На столе стоял графин с водой, накрытый перевернутым граненым стаканом. Он взял графин — тяжелый, стеклянный, с отбитым носиком. Вода плеснула в стакан, прозрачная, с пузырьками воздуха. Рука дрожала, стекло звякнуло о стекло.
Он обошел шкаф.
Вера спала, свернувшись калачиком, накрытая байковым одеялом по самый нос. Из-под одеяла торчала только растрепанная макушка и одна нога в сбившимся носке. На спинке её кровати висела школьная форма — коричневое платье и черный фартук, аккуратно сложенные. На стуле рядом — портфель с металлическими замками-защелками.
Все это было таким вопиюще, кричаще реальным, что у Юры перехватило дыхание. Никакая компьютерная графика, никакой бред воспаленного мозга не мог создать эту текстуру шерстяного носка, эту пыль, пляшущую в солнечном луче, этот запах спящего ребенка — теплый, молочный.
Он поставил стакан на тумбочку. Вера, не открывая глаз, нашарила его рукой, приподнялась, сделала несколько жадных глотков, пролив немного на подушку, и тут же рухнула обратно.
— Угу… — буркнула она в подушку. — Спасибо. Ты дверь закрой, свет мешает.
Юра стоял над ней, глядя на её спокойное лицо. В его памяти — той, другой памяти — Веры не было уже давно. Она уехала в Канаду в начале двухтысячных, они созванивались раз в полгода по скайпу, чужие люди с общим прошлым. А потом звонки прекратились. Рак и она сгорела буквально за три месяца, он даже не успел на похороны из-за проблем с визой.
А здесь она дышала. Живая. Маленькая. С веснушками на носу, которые еще не пыталась замазывать тональным кремом.
В груди что-то сжалось — горячее, острое. Желание упасть на колени, разбудить, обнять, рассказать, предупредить… Он сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Боль отрезвила.
«Спокойно, Лоцман. Спокойно. Не пугай ребенка. Ты режиссер или кто? Ты в предлагаемых обстоятельствах. Обстоятельства: утро, 1969 год, ты школьник, она сестра. Играй».
Он глубоко вдохнул, стараясь выровнять дыхание. Воздух входил в легкие легко, наполняя кровь кислородом до головокружения.