Отец читал газету «Правда», разложенную поверх отодвинутой тарелки. В правой руке дымилась папироса «Беломорканал», и сизый дымок лениво поднимался к пожелтевшему потолку, свиваясь в причудливые спирали.
— Доброе утро, соня, — голос мамы прозвучал совсем рядом, заставив вздрогнуть.
Антонина Федоровна стояла у плиты, ловко переворачивая на шипящей сковороде золотистые кругляши сырников. В легком ситцевом халате, перехваченном поясом, она казалась невероятно молодой — моложе, чем Юра помнил её на фотографиях. Миниатюрная, быстрая, с выбившейся из прически светлой прядкой, которую она привычным движением заправляла за ухо тыльной стороной ладони.
— Садись, пока горячие, — она кивнула на свободную табуретку. — Сметана в холодильнике, достань.
Юра двигался как во сне, боясь нарушить хрупкое равновесие этого утра. Рука потянулась к ручке холодильника. Холодный металл. Щелчок. Тяжелая дверь подалась с усилием. Внутри пахло холодом и квашеной капустой. На решетчатой полке стояла стеклянная банка со сметаной, прикрытая марлей, рядом — бутылка молока с широким горлышком под фольговой крышечкой. Серебристая фольга, на которой можно было ногтем выдавливать узоры.
Он достал банку, поставил на стол. Ноги сами нашли перекладину под табуреткой. Тело помнило. Тело знало эту кухню лучше, чем разум.
Отец опустил газету. Поверх очков в роговой оправе на Юру уставились внимательные, чуть прищуренные серые глаза. Взгляд был цепким, сканирующим — взгляд инженера, привыкшего искать дефекты в конструкции.
— Чего вскочил? — спросил он, стряхивая пепел в тяжелую стеклянную пепельницу. — Каникулы же. Спал бы, пока спится.
Юра сглотнул. Голос застрял в горле. Как разговаривать с отцом, которого похоронил пятнадцать лет назад? Как не выдать в интонации ту бездну тоски и вины, что копилась годами?
— Выспался, — выдавил он, стараясь смотреть не в глаза, а на переносицу отца. — Солнце разбудило.
— Солнце… — хмыкнул отец, возвращаясь к передовице. — Солнце — это хорошо. На заводе духота будет, в цеху под сорок градусов. А у тебя свобода. Цени, пока молодой.
Мама поставила перед Юрой тарелку. Три пышных, румяных сырника, еще шкворчащих маслом. Рядом шлепнулась ложка густой, деревенской сметаны.
— Ешь, Юрочка. Тебе расти надо, вон как вытянулся за зиму, одни колени торчат. Брюки новые покупать придется, старые совсем коротки.
Юра взял вилку. Алюминиевую, с гнутыми зубцами. Отломил кусочек сырника, окунул в сметану. Поднес ко рту.
Вкус взорвался на языке.
Это была не просто еда. А машина времени. Вкус настоящего творога — кисловатый, плотный, зернистый. Сладость сахара, жирность сметаны, привкус подгоревшей корочки. Ни в одном ресторане «мишленовского» уровня в двадцать первом веке он не ел ничего подобного. Там были суррогаты, имитации, «продукты, идентичные натуральным». А здесь была жизнь. Концентрированная, честная жизнь.