Он жевал, и глаза предательски щипало. Пришлось опустить голову низко к тарелке, делая вид, что увлечен едой.
— Ты чего смурной такой? — голос отца снова прорезал тишину, на этот раз с ноткой беспокойства. Газета зашуршала, складываясь. — С Ленькой поругался вчера? Или в школе хвосты остались?
— Нет, пап, — Юра заставил себя поднять голову. — Все нормально. Просто… сон дурацкий приснился.
— Сон? — отец усмехнулся, выпуская струю дыма в сторону форточки. — Сны — это от безделья. Делом надо заняться, тогда и спать будешь без задних ног. Я вот думаю, может, тебя на завод к нам пристроить на июль? В чертежный отдел. Посмотришь, как настоящие люди работают, гайки покрутишь. А то болтаешься без дела…
— Паша, ну какой завод? — вмешалась мама, наливая чай из пузатого чайника в чашку с цветочками. — Ребенку шестнадцать лет, пусть отдохнет. Он же поступать собирается… куда-то.
Она осеклась, бросив быстрый взгляд на мужа. Тема поступления в семье явно была минным полем.
— Куда-то, — передразнил отец, но без злости, скорее с усталой иронией. — В артисты он собирается. Клоуном быть. Лицедействовать.
Взрослая часть сознания Юры вскинулась. Режиссер внутри него привык защищать свою профессию, привык к спорам об искусстве. Фраза готова была сорваться с языка: «Актер — это проводник смыслов, это зеркало общества…». Но подросток Юрка Лоцман знал: с отцом спорить бесполезно. Особенно сейчас, утром, перед сменой.
— Я еще не решил, — осторожно сказал он. — Думаю пока.
Отец внимательно посмотрел на него сквозь клубы дыма. В этом взгляде читалось удивление. Обычно такие разговоры заканчивались вспышкой, хлопаньем дверью и обиженным молчанием. Сегодняшняя сдержанность сына сбила Павла Григорьевича с толку.
— Думает он, — проворчал отец, но тон стал мягче. — Думать полезно. Голова не только для того, чтобы шапку носить. Ладно…
Он затушил папиросу, с силой вдавив окурок в пепельницу. Встал. Стул скрипнул под тяжестью его тела. Юра невольно сжался, чувствуя этот масштаб, эту физическую мощь человека, прошедшего войну, построившего дом, вырастившего детей. Рядом с ним он, даже со своим тридцатичетырехлетним опытом, чувствовал себя мальчишкой.
— Мне пора, — отец посмотрел на часы — массивные «Командирские» на широком кожаном ремне. — Тоня, обед собрала?
— В сумке, Паша. Котлеты и огурчики свежие положила.
Отец подошел к маме, коротко, по-хозяйски поцеловал её в щеку. Потом его тяжелая ладонь легла на плечо Юры.
— Ты это… мать не расстраивай. И Верой займись, пусть под ногами не путается.
Тепло отцовской руки прожгло тонкую ткань рубашки. Юра замер, боясь пошевелиться. Ему хотелось перехватить эту руку, прижаться к ней щекой, удержать этот момент. Но он просто кивнул.