Но Юра уже выпал из нее. Он был отравлен театром. Отравлен будущим. Отравлен сложностью, которая поселилась в его голове.
Ему было скучно с ними. Скучно говорить про мопеды, про драки район на район, про то, кто с кем целовался.
— Не сегодня, Лёнь, — сказал он мягко. — Мелкую надо уложить. Спит.
— Ну, как знаешь, — Лёня явно обиделся, но виду не подал. — Зазнался ты, Лоцман. Артистом стал. Ну, бывай.
Он ударил по струнам.
«Сиреневый туман над нами проплывает…» — затянул он с надрывом, подражая дворовой блатной манере.
Юра вошел в темный, пахнущий кошками подъезд.
Отец придержал дверь.
— Дружки твои? — спросил он.
— Одноклассники.
— Пустозвоны, — припечатал отец. — Гитара, девки, портвейн в кустах. Смотри, Юрка. Театр театром, а с этой компанией ты до добра не дойдешь.
— Я знаю, пап. Мне с ними… не по пути.
Отец посмотрел на него с уважением.
— Взрослеешь. Это хорошо.
Они поднялись на четвертый этаж без лифта. Юра осторожно, стараясь не разбудить, переложил Веру на ее кровать. Снял с нее сандалики. Укрыл одеялом. Она даже не проснулась, только чмокнула губами во сне: «Лечу…».
Потом он прошел в свою часть комнаты.
Разделся, повесил брюки на стул (аккуратно, по стрелкам).
Подошел к окну.
Внизу, во дворе, все еще пели. «Горит свеча, стекает воск…». Смех, голоса. Жизнь шла своим чередом.
Юра прислонился лбом к прохладному стеклу.
Это воскресенье закончилось. Последний день детства. Завтра начнется совсем другая история. Завтра он снова пойдет в ДК, снова будет репетировать, снова будет готовиться к битве за свое место под солнцем.
Он посмотрел на луну. Полную, желтую, висящую над крышами московских пятиэтажек.
Где-то там, через месяц, будет ходить Армстронг. А здесь, на Земле, Юра Лоцман будет пытаться стать человеком.
— Спокойной ночи, лучший город Земли, — прошептал он.
И задернул штору.
Понедельник начался не с новой жизни, как это принято обещать себе в будущем, а с тишины.
На часах было шесть ноль-ноль. Будильник — старый, пузатый «Янтарь» с двумя металлическими ушами на макушке — еще спал, притаившись на тумбочке. Стрелка, установленная на семь тридцать, мирно дремала.
Юра открыл глаза.
В теле шестнадцатилетнего подростка, полном гормонов и растущих костей, в такую рань должна была царить свинцовая тяжесть. Организм обязан был требовать еще хотя бы час, хотя бы полчаса сладкой, липкой дремы. Но сознание тридцатичетырехлетнего мужчины, привыкшее к дедлайнам и хроническому недосыпу, щелкнуло внутри черепной коробки, как тумблер.
«Подъем».
Юра откинул одеяло.
В комнате было прохладно. Форточка, открытая на ночь, впустила внутрь утреннюю свежесть московского лета — тот особый, хрустальный воздух, в котором еще нет бензиновой гари и раскаленного асфальта, а есть только запах мокрой листвы и поливальных машин.