— Лети! — заорал он в ответ, перекрывая шум мотора. — Лети, Верка! Мы выше всех!
Карусель начала замедляться. Мир перестал кружиться, горизонт выровнялся. Они плавно опустились на землю.
Вера спрыгнула с кресла, шатаясь, как пьяный матрос. Глаза у нее были шальными, огромными, в них отражалось небо.
— Еще хочу! — выдохнула она.
— Хватит, космонавт, — рассмеялся отец, ловя ее в охапку. — А то обед обратно попросится. Ну что, герои, нагулялись?
— Нагулялись, — кивнул Юра. Голова кружилась, но это было приятное головокружение.
— Тогда давайте так, — распорядился отец. — Мать с Верой идут смотреть лебедей на пруд, там вроде черных завезли. А мы с Юркой… посидим. Перекурим. Ноги гудят.
Мама посмотрела на отца проницательно. Она поняла: мужикам надо поговорить.
— Идите, — сказала она. — Мы у пруда через полчаса встретимся. Вера, за мной.
Они ушли.
Отец и сын остались одни посреди шумной аллеи.
— Пойдем, присядем, — кивнул отец на свободную лавочку в тени старого дуба.
Они сели. Отец достал пачку «Беломора», смял мундштук привычным жестом «гармошкой». Чиркнул спичкой. Голубоватый, едкий дым поплыл в воздухе.
Он молчал долго. Смотрел на проходящих людей, на детей с шариками. Юра тоже молчал, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Разговор, которого он ждал и боялся, настал.
— Юра, — сказал отец, не глядя на него. — Ты правда решил? Серьезно?
Голос его был глухим, лишенным той бравады, что была в тире.
— Правда, пап.
— В артисты… — отец покачал головой, словно пробуя слово на вкус. — Знаешь, я ведь не против искусства. Я кино люблю. Крючкова люблю, Андреева. «Два бойца» — великий фильм. Но… это они. А ты — мой сын.
Он повернулся к Юре. Лицо его было усталым и беззащитным.
— Я войну прошел, Юра. Я голод видел. Я знаю, что такое, когда жрать нечего, кроме лебеды. И я всю жизнь пахал, чтобы у вас хлеб был. Чтобы у тебя профессия была в руках. Инженер, врач, строитель — это хлеб. Это надежно. А актер…
Отец затянулся глубоко, до кашля.
— Сегодня ты нужен, тебе хлопают. А завтра? Завтра ты никому не нужен. Спился, голос потерял, роль не дали. И что? Зубы на полку? Это зависимая профессия, сынок. Бабская. Ты все время ждешь, что тебя выберут. А мужик сам должен выбирать.
Юра слушал. Он понимал каждое слово. Отец был прав — со своей колокольни, со своим опытом выживания. Он хотел сыну безопасности. Сытости. Стабильности.
— Пап, — Юра наклонился вперед, уперевшись локтями в колени. — Я понимаю. Ты боишься, что я пропаду. Но…
Он подбирал слова. Как объяснить человеку, прошедшему войну, что такое зов души?