Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутые шторы, ощущался на веке почти физически — теплым, настойчивым весом. Он не жег, а именно давил, требуя внимания, вытягивая сознание из вязкой, черной глубины сна, где не было ни времени, ни образов, только плотная, обволакивающая тишина.
Первым вернулся слух. Звук был ритмичным, шершавым и до странности знакомым, хотя разум, все еще цепляющийся за остатки ночного небытия, никак не мог подобрать к нему правильный визуальный ряд. Шших-шших. Шших-шших. Пауза. Звон чего-то металлического о камень. И снова — шших-шших.
Дворник. Это метла скребла по асфальту где-то внизу, за окном. Не жужжание уборочной машины, не рев двигателя мусоровоза, от которого обычно срабатывали сигнализации припаркованных во дворе иномарок, а именно этот, почти забытый, патриархальный звук березовых прутьев, сгоняющих пыль в аккуратные кучки. Следом, словно подтверждая нереальность происходящего, вдалеке прозвенел трамвай — тонко, жалобно, как натянутая струна, по которой ударили молоточком.
Юра попытался перевернуться на другой бок, привычно ожидая прострела в пояснице — старой травмы, заработанной на монтировке декораций в девяностые и ставшей верной спутницей последних десяти лет. Тело напряглось, готовясь принять боль, сгруппировалось… но боли не последовало. Вместо привычной тяжести, хруста в суставах и утренней скованности, мышцы отозвались пружинистой, пугающей легкостью. Словно с позвоночника сняли свинцовый корсет, который он носил не снимая.
Это было настолько неправильно, что глаза открылись сами собой. Резко.
Потолок был белым. Не серым от времени, не заклеенным пенопластовой плиткой, которую он так и не собрался поменять в своей «однушке» на окраине, а чисто, безукоризненно беленым. На нем играли солнечные зайчики, отраженные от чего-то на улице, и в этих пятнах света танцевали пылинки — мириады крошечных вселенных, медленно дрейфующих в неподвижном воздухе. В углу, под самым потолком, темнела небольшая трещинка, похожая на молнию.
Юра лежал неподвижно, боясь спугнуть это ощущение невесомости. Взгляд скользнул ниже. Обои. Бумажные, блекло-зеленые, с мелким, едва различимым растительным узором. На стене справа висел ковер. Настоящий, плюшевый, с оленями, застывшими в вечном прыжке над невидимой пропастью. Ворс на боку одного из оленей был вытерт — видимо, кто-то часто прислонялся к стене именно в этом месте.
«Декорация, — мелькнула первая, профессионально-отстраненная мысль. — Слишком детальная. Реквизиторы перестарались. Где я? В больнице? В коме? Или это тот самый сон, который видят перед тем, как…»