Следом, уже у границ Белоруссии, русские силы навалились на корпус Даву. Здесь все было серьезнее. Дисциплинированные, стойкие французы дрались отчаянно, но каждая наша диверсия давала плоды. Им не хватало лафетов, пороха, колес для пушек, и даже хлеб подвозили с перебоями. Даву держался, но уже не наступал, а пятился как испуганный кот, сдерживая ударные силы всей нашей армии. Маршал Ней пытался поддержать, но попал под контрудар полков, усиленных казаками Платова. Его корпуса, еще вчера грозящие смять наши линии, теперь отступали, сжигая за собой мосты, чтобы выиграть хоть какое-то время. Особая ярость кипела в рядах поляков Понятовского. Они рвались доказать Наполеону свою верность, но и их спесь гасла под натиском. Русские артиллеристы обрушили на их позиции град огня, и там, где еще утром стояли блестящие эскадроны, к вечеру осталась лишь дымная каша из тел и обломков.
Я смотрел на все это и записывал в своем дневнике по ночам:
«Силы французов надеялись застать нас зимой, в снегах, в холоде, где армия слабеет от голода и стужи. Но нет, теперь им зимы не будет. Сейчас только сентябрь, поля еще зеленеют, реки не покрыты льдом, и до Березины рукой подать. Если мы так и дальше будем гнать их, то мосты через нее станут не началом их спасения, а концом всей великой затеи» .
Солнце еще только поднималось над сырым сентябрьским утром, когда к нам донесся сперва низкий, глухой гул, а потом отчетливый, дробный стук, как будто тысячи копыт били по земле.
— Мюрат, — коротко сказал Кутузов, поднимая к глазам бинокль моей разработки. — Вот он, петух французский.
На поле, за небольшой ложбиной, словно переливающаяся лента, показались колонны всадников. Овраги заполнили кирасиры в тяжелых шлемах, драгуны, конные жандармы, а между ними блестящие эскадроны с перьями на шляпах. Мюрат выкатил на нас всю свою кавалерийскую роскошь, ту самую, которой Наполеон пугал половину Европы.
Но мы-то были готовы, черт побери! По моему настоянию часть батарей установили не на открытом поле, а за перелесками. Я велел сделать простейшие туры из мешков с землей и скрытые ложементы для пушек. Казаки Платова расселись в низких рвах и канавах, ожидая момента ударить во фланг. Давыдов с гусарами, еще более нетерпеливый, чем Багратион, который лежал сейчас в санитарном лазарете с гангреной, шептал мне:
— Ну, братец, теперь мы им хвосты-то и подрумяним!
Первый натиск французы сделали с ходу. Сотни кирасир лавиной обрушились вниз по склону, рев труб и крики оглушали. Как только они достигли середины ложбины, заговорили наши пушки. Дробный, оглушающий залп смел передние ряды. Коней разрывало пополам, тела скакунов летели вперемешку с всадниками. Лавина захлебнулась, но Мюрат подогнал вторую волну. И тогда казаки, словно черная река, вырвались из оврага. С криками «Ура-а-а!» ударили по левому флангу кавалерии. Французы пытались перестроиться, но узкое место между перелесками не дало им развернуться. Давыдов, не дожидаясь приказа, бросился во главе своих гусар, обрушившись на правый фланг, и все поле в один раз превратилось в ад. Уши забивали крики раненых, звон сабель, треск выстрелов вперемешку с ржанием и храпом коней. Мюрат сам показался в пестром мундире с перьями, крича и размахивая саблей, будто хотел вернуть своим гордым видом утраченное преимущество. Конница, привыкшая к легким победам, впервые ощутила, что русская земля под ногами не дает ходу, что каждый куст, каждая кочка есть враг, а из-за каждой рощи грянет огонь. Когда второй залп батарей ударил в центр, строй кавалерии окончательно посыпался. Вихрь, недавно грозный, распался на группы, каждая из которых дралась сама по себе. Часть всадников бросилась назад, прочь с поля, оставляя раненых и убитых.