Я прикинул в уме расстояния, время до смены караула и направление ветра. План сложился быстро. Шумовые петарды на дальних флангах, чтобы отвлечь; потом связка малых зарядов у кузниц, а главное, это бочонок с мелким железным ломом, закопанный под бревном возле лафета. Если подорвем в момент, когда они подтягивают новые колеса, удар придется точно по центру работ.
Платов одобрил план, но добавил своё:
— После первого хлопка мои казаки сразу налетают, глушим охрану, хватаем чертежи и даем ходу. Пусть потом приходят в себя, а мы будем уже далеко.
Все приготовили к ночи. Луна спряталась за облаками, и лагерь стал похож на островок тусклого света среди черноты. Караулы скучали у костров, не ожидая беды. В тишине слышалось только хриплое дыхание лошадей да редкое потрескивание сучьев.
— По моему сигналу, — прошептал я, и сжал в ладони фитиль первой петарды.
Фитиль шипел едва слышно, и через пару секунд с дальнего фланга рванул первый хлопок. Гул разнесся по низине, отозвался эхом от речного берега, и караульные, как я и рассчитывал, вскочили, всматриваясь в темноту в противоположную сторону. В ту же секунду вторая петарда, установленная Давыдовым, взвыла, осветив кусты вспышкой. Французы закричали, бросились туда, где «гремела атака».
— Товсь, — сказал я почти беззвучно.
Поднес фитиль к заряду у навеса, и тихий треск перешел в низкое, плотное «БУ-УУХ!».
Лафеты, сложенные рядами, качнулись, и тут же из-под бревна, под которым мы закопали бочонок с железным ломом, вырвалось пламя. Раздался оглушительный удар, как если бы сам гром свалился в центр лагеря: ГРА-ААХ! — бревно разлетелось щепой, куски металла с визгом врезались в крыши и землю. Крики, лошади, рвущие привязи, тень одного из мастеров, упавшего прямо в горящую кучу осей… И тут на лагерь, как водоворот, налетели казаки. Пики и сабли мелькали в свете костров, крики на русском сливались с французскими в одну сплошную какофонию.
— Ур-ра-а!
— Руби их в хузары, мать в душу!
— Поливай свинцом, ребята!
— Кроши антихристов!
— В куски их, собак!
— Петруха, а ну в штыковую!
Давыдов влетел в лагерь верхом, срубил караульного одним движением, перехватил у него мушкет и выстрелил в воздух для хаоса. Платов, как медведь, пронесся через центральный проход, сбивая с ног всех, кто попадался на пути. Голицын рубил без разбора, кто попадался под руку. Я подхватил тюк с чертежами и связку инструментов, точно зная, что без них французы будут чинить пушки вдвое дольше. Один и унтер-офицеров поджег кузницу, пламя побежало по сухим доскам, и в мгновение ока искры уже сыпались на бочки с дегтем. Через несколько минут все было кончено. Лагерь пылал, как факел, как не загоревшаяся в этом витке эволюции наша Москва. Пленных уводили к лошадям, а над рекой висел густой, горький дым, под которым потрескивали остатки лафетов.