Теперь встал вопрос, как донести добычу до Кутузова, не попав в засаду, и как использовать эти чертежи так, чтобы наши противники поверили в ложный след?
Хорошо. Двинулись к Павловскому мосту, обходя дороги, где могли встретиться патрули. На рассвете достигли нашего штаба. Михаил Илларионович осмотрев найденный груз, резко повернулся к карте:
— Если это сработает, Гриша, то мы сможем догнать их еще до зимы. А если нет, то придется рисковать всем.
Разложил перед собой чертежи, внимательно изучая каждую линию, каждое изменение, которое я внес.
— Интересненько, право слово, голубчик. Эти мастерские… они почти полностью повторяют твои конструкции. Если мы позволим им работать, то Бонапартий, холера его забери, получит преимущество. А этого никак не можно допустить.
Отпустив нас отдыхать после разведки, фельдмаршал приказал разделить силы на три направления. Первая группа должна была обойти мастерские и устроить скрытую блокаду, чтобы любые попытки покинуть их сразу становились опасными. Второй группе предназначалось запустить слухи о новых орудиях и создать видимость подготовки к крупной осаде, чтобы французские агенты растерялись. Третья группа будет сопровождать наши чертежи обратно в штаб и наблюдать за их использованием в мастерских, чтобы убедиться, что враг не распознает подмену.
В настоящей реальной истории еще в Филях все удивлялись и не понимали, почему Кутузов решил отходить на Рязань. Когда после совета, на котором было решено оставить Москву, он вызвал генерал-интенданта Ланского и сказал ему, что армия пойдет на Рязань, Ланской изумился:
— Главнокомандующий должен помнить, что все боевые и продовольственные запасы сосредоточены возле Калуги.
— А разве у Рязани ничего нет? — спросил Михаил Илларионович.
— Если прикажете, будет! — ответил Ланской.
Кутузов не приказал передвигать запасы к Рязани, потому что и не собирался идти туда, но все-таки велел военному полицеймейстеру армии Шульгину отправлять на Рязань все обозы. Штабные знали, что он никому не откроет того, что думает, ведь это не горячий Багратион и не методичный Барклай, не меланхоличный Беннигсен и не отважный Дохтуров, не проницательный Ермолов и даже не прямолинейный Милорадович, а просто Кутузов. И этим вот, собственно, все было сказано.
В том, реальном времени, что прописано в анналах истории, за моей спиной армия медленно двигались по Рязанскому тракту на Бронницы. Москвичи жались под крылышко войск. На остановках многие из них, вышедшие из дому налегке, просили у солдат «хлебушка», сенца для козы или коровы, которых вели с собой. Солдаты делились с бабами и ребятишками последним куском. На второй день пути, в ночь, москвичи увидали над древней столицей страшное зарево; оно переливалось всеми цветами. Ни один самый искусный пиротехник не мог бы придумать такого сочетания красок.