Такие вот дела, Григорий Николаевич, он же поручик, он же адъютант, он же бывший мастер-станочник одного из ведущих заводов двадцатого века…
Тайная встреча была назначена на ту же ночь. Как не противилась Люция оставлять меня одного, я не позволил ей находиться возле себя в минуту опасности. Карета отвезла ее к дому и, задержавшись у ворот, я все же решился на прощание еще раз коснуться ее губ. Она смотрела с таким доверием, что во мне боролось сразу два человека: того, кто готов отдать ей сердце адъютанта Довлатова, и того, кто все-таки помнил, что в другом мире у него жена с прелестным ребенком.
А когда остался один, снег сыпал гуще, пряча улицы в белом молчании. Шаги хрустели на мостовой, пока я шел к месту встречи, которая была назначена в особняке близ Английской набережной. Там обычно днем заседали скучающие дипломаты, хотя по ночам дом казался пустынным. Войдя в темный подъезд, я толкнул дверь. Внутри пахло воском. Встретил тот самый невысокий человек во фраке, что был на балу.
— Прошу вас, поручик, — провел меня по узкому коридору в комнату, где горело много свечей.
За столом сидел тот седой австрийский дипломат, которого я приметил в зале. С правого боку неизвестный мужчина в черном камзоле, с лицом остроконечным, а слева сам Платон Зубов, устроившийся в кресле так, будто это был его дом.
— Ах, наш герой все же пришел! — усмехнулся он. — Ну что ж, садитесь, поручик, мы не кусаемся. Мы ведь люди науки… не так ли?
Австриец первым наклонился вперед:
— Мы слышали о ваших занятиях, господин Довлатов. Слышали в Вене, в Париже, в Берлине. Новые орудия, новые способы метания снарядов… Это захватывает. И мы хотели бы предложить… сотрудничество.
Ну, вот теперь стало хоть ясно, отметил я про себя. Сколько вас уже побывало… стоп, не так. Скорее, сколько я уже побывал на ваших таких вот сотрудничествах. Сначала был секунд-майор Говорухин с Дубининым, славшими доносы кому-то в Петербург. Потом были турки, еще при Очакове. Потом сам государь через третьи руки хотел склонить меня в свою сторону. Затем французы, за ними Аракчеев, причем, я побывал дважды в его кабинете. И везде, куда ни плюнь, всегда сквозила рука этого самого графа Зубова. При Потемкине он еще не проявлял себя. При Екатерине стал уже потихоньку у меня на дороге. При Павле вроде бы оставил на время в покое, но теперь снова всплыла его мрачная тень. Все повторяется, Гриша, все встает на круги своя. Турки, французы, австрийцы, аракчеевцы, зубовы — все хотят завладеть твоими чертежами. Сколько их кануло в вечность в обозах во время войны и походов? Сколько было переправлено на ту сторону врагу? Сколько мнимых разработок, а сколько настоящих, когда даже близкие люди в окружении хозяина готовы были продать за монету? Помнишь того адъютанта, что переправили Платову? Какие объемы чертежей прошли через его руки, попав за границу?