Австриец кивнул, удовлетворенный француз смотрел с подозрением, но промолчал. Зубов, поднимаясь, бросил:
— Теперь вы с нами, поручик. И выйти из этой комнаты так, будто ничего не было, у вас не выйдет.
В этот миг в дверь раздался резкий стук. Все обернулись. Дверь распахнулась, в проеме возник Иван Ильич, с видом простака, будто ошибся коридором.
— Ах, вот вы где, Григорий! — сказал он громко, как на плацу. — Я вас по всему Невскому ищу! Его светлость граф Кутузов требует немедля, государево поручение.
Троица напряглась. Зубов принял стойку хищника, но перед лучшим другом фельдмаршала невольно отступил, полагая, что против ссылки на «государево поручение» возразить трудно.
Я положил перо, встал и, поклонившись, произнес:
— Обсуждение придется продолжить в другой раз, господа. Долг превыше всего.
Не теряя секунд, Иван Ильич ухватил под локоть, словно приятель, выволакивающий меня со скучной пирушки. Когда дверь закрылась, сквозь зубы прошептал:
— Чуть не влип, братец. Долго бы тебя потом вылавливали в Финском заливе. Много успел начертить? Нет? Вот и отлично.
Мороз хлестнул в лицо, снег кружил хлопьями, как пепел с неба. Воздух был чистым, звенящим, и я жадно втянул его, будто спасение после смрадной комнаты, где пахло предательством. Иван Ильич не отпускал локоть, пока не отошли шагов на двадцать от особняка. Только тогда остановился, глянул по сторонам и заговорил тихо:
— Вляпался ты, Гриша. В самую пасть змеи полез! Помнишь, как в те разы, когда тебя вызывал Аракчеев? Только тот, видимо, работал на государя, а этот Платон тайком на Европу.
— Не по своей воле, — выдохнул я, — сами знаете, что если бы отказался прямо сразу на балу, то завтра же донесли бы государю, что поручик Довлатов с француза́ми заодно. А теперь… теперь они уверены, что я в их тайном собрании, верно? Как думаете, пароль дал мне несколько дней передышки?
Он нахмурился:
— Что успел нарисовать?
— Нарисовал пару схем устаревших. Но так, что толку им от того, как от дырявой мортиры.
— Молодец. Пусть глотают пустышку. Но все ж не думай, что Зубов поверил окончательно. Этот лис будет вынюхивать похлеще аракчеевцев, а то и французских лазутчиков. Война-то, братец, еще не закончена.
Я помолчал. Играть приходится в две стороны. А сердце ведь не железное. Люция ждет, верит, что я смогу. А где-то там, за чертой времени, остались жена и дочь. Они ведь тоже ждут.
Иван Ильич сжал плечо по-дружески, затем подмигнул:
— Не мучь себя, Григорий Николаич, друг мой. Глядишь, и образуется все, Зубов-то не вечен…
Я кивнул, в груди стало легче. Метель била в лицо, кареты гремели вдоль набережной, а впереди стояла задача пережить игру Зубова, вырвав из его рук инициативу.