В трактирах говорили, что Александр хочет вести армию дальше, в Польшу, в Германию, и что Европа ждет Россию не как спасительницу, а как распорядителя чужих земель.
— Вот оно, батеньки, — сказал Кутузов, слушая эти пересуды. — Народ устал, а верхам все мало.
Мы задержались в Пскове всего на день, и снова в путь, теперь уже к Гатчине, ближе к столице. Дорога пошла ровнее, но морозы усилились так, что кони покрывались коркой инея. В обозе подолгу не зажигали костров, сухой ветер свистел в лесу и гнал снег, превращая в острые иглы. Все чаще стали встречаться партии раненых, возвращавшихся в лазаретах на восток. Их сани тянулись цепочкой, а в каждой телеге слышался стон.
— Вот они, сыны отечества, покалеченные государевой властью, — со злобой сплюнул в снег Резвой.
К вечеру четвертого дня показались башни Гатчины. В самом дворце было пусто, император здесь не жил, но оставил гарнизон. Нас встретили холодно, почти настороженно. Я заметил, что даже чиновники, отряженные приветствовать фельдмаршала, перешептывались между собой, оглядываясь.
— Вот, приехали их благородие, накось тебе. И жития теперь не дадут…
Вечером подошел Голицын:
— Слыхал, Григорий Николаич? В столице говорят, будто Кутузов слишком медлил, слишком жалел армию, а победу-то одержал мороз.
— Старая песня, — ответил я. — Ему ли теперь оправдываться?
— А все ж заговоры плетутся, — Голицын поморщился. — Уж больно Аракчеев зачастил к царю.
Я задумался. Имя Аракчеева последнее время снова завитало в воздухе как дурное предвестие. Говорили, что он не прочь выставить Кутузова старым, слабым и мешающим делу, а под это дело подтянуть своих людей. Там же, в Гатчине, опять мелькнула фамилия Зубова. Местный офицер проговорился, мол, граф Платон ищет влияния при дворе, пользуясь покровительством государева фаворита.
Кутузов, услышав эти слухи, усмехнулся, однако взгляд оставался тяжелым.
— Помилуй бог, да пускай. Они все думают, что война им игрушка, забава в баталии. А война, это поле, снег, кровь, и наш русский солдат, хотящий дожить до весны.
Как забрезжил рассвет, наш эскорт покинул неуютную Гатчину. Дорога вела прямо к столице. Чем ближе становились ее пригороды, тем больше попадалось саней с чиновниками, курьерами, купцами. Петербург жил своей суетой, не похожей на опустошенные города Литвы с Белоруссией. В лавках начало попадаться масло, хлеб, свечи, а уличные мальчишки кидались снежками, как ни в чем не бывало. У Нарвской заставы нас встретили не радостные толпы, а молчаливое оцепление солдат. В окна домов выглядывали люди, но кричать «ура» никто не спешил. Казалось, столица ждала решения, а не героев.