— Письмо от Матвея Иваныча. Платов пишет о новых донесениях из Европы, будто в Вене замечены чертежи наших орудий. Кто-то упорно их переправляет.
Я сразу подумал о Люции и тех двух незнакомцах в меховых шубах из Вены. Но называть имя вслух не решился.
А между тем, с первого же дня стало заметно, что вокруг государя в Петербурге образовался плотный круг, в который Кутузова пускали нехотя, а меня и вовсе старались не замечать. И в центре того круга стоял все тот же сухой, худой Аракчеев, с лицом недовольного властелина. Он считал своим долгом напоминать всем, что война еще не окончена и что заслуги полководца Голенищева-Кутузова слегка преувеличены.
— Победы графа, — говорил он в узком собрании министров, — суть плод случайностей. Не он, а мороз и голод сокрушили Бонапарта.
Эти слова доходили до нас. Хозяин лишь усмехался:
— Что ж, пусть мороз получит орден Андрея Первозванного, а голод, к примеру, табакерку с алмазом.
Однако шутки мало чем помогали. В Зимнем дворце все чаще задерживался постаревший, но не утративший ни амбиций, ни коварства Зубов. Еще недавно опальный граф появлялся под руку с придворными красавицами, шептал что-то в уголках залов, умел распустить слухи яда, а эти пересуды грозили ударить по самому больному месту. По доверию государя.
Тем временем я заметил странную деталь, что в гостиных у Зубова все чаще мелькали австрийские дипломаты. И хотя официально речь шла о брачных делах и бальных удовольствиях, я слишком хорошо знал, где проходят невидимые нити, ведущие к моим чертежам.
Голицын, как всегда знающий все на свете, шепнул мне после одного вечера у Салтыкова:
— Слыхал? Аракчеев собирается учредить «военный совет», где старика нашего оставят лишь в роли почетного председателя. Все решать будут молодые да угодные фавориту.
— А государь? — спросил я.
— Государь-то еще в Вильно. Вроде бы слушает. Но кого? Не нашего же хозяина, а своего любимца.
Михаил Илларионович в это время делал вид, что все идет своим чередом, хотя чувствовал опасность не хуже нас. И когда в один из вечеров, откинувшись в кресле, он тихо сказал мне:
— Войну за Россию мы выиграли. Теперь начнется война за Россию при дворе… — мне стало холодно, словно я снова стоял на ветреных валунах под Смоленском. Хотелось возразить, но слова застряли в горле. Старик говорил негромко, почти устало, и в этом спокойствии чувствовалось куда больше силы, чем в громких речах его противников.
— Не Бонапартий нам страшен теперь, Гришенька. Страшны Аракчеев с его железом да Зубов с его шепотом. Они рвутся управлять так жадно, как тот запечный таракан рвался к России.