Я молчал, ощущая в полумраке черты хозяина, и только зрячий глаз блестел в отблесках огня.
— Вы думаете все, я стар и глух, мил-соколики? — спросил он Ивана Ильича и Резвого, сидящих у камина. — Нет, слышу каждую сплетню, каждое слово против меня. Но знаете, что худше всего? Государь сомневается. И не потому, что я ошибался на поле брани. А потому, как ему все времечко нашептывают: Кутузов популярен, Кутузов нужен народу, Кутузов с Россией.
Сказать по чести, это была правдой. Люди на улицах крестились, узнавая его карету, купцы кланялись в землю. Он стал символом той эпохи, куда я попал в тело Довлатова. А символов всегда боятся сильнее, чем каких-то врагов. Все просто, как максима Декарта, отметил я про себя.
— Потому, — добавил он, — у нас толечка все еще впереди, батеньки мои.
Откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и задремал. Мы тихо покинули зал, оставив бурчащего Прохора греть таз с горячей водой.
— Все совесчания да переховоры, чума им на голову. А когда ножки-то парить изволят?
…На следующий день залы Зимнего сияли так, как будто война и бедствия были лишь дурным сном. Хрустальные люстры слепили глаза, оркестр выводил менуэт за мазуркой, дамы щеголяли в платьях цвета морской пены и розового жемчуга. Все казалось торжеством мира, хотя сразу чувствовалось в этом блеске что-то фальшивое. Когда я вошел в числе других офицеров, внимание гостей скользнуло по мне, будто по случайному гостю. Откуда, мол, такой франтоватый щеголь? Хотя, как по мне, мой мундир был не таким уж и броским, как у прочих офицеров, да и походка выдавала привычку к полевым дорогам. Но вдруг из толпы выступила Люция. Тонкая, изящная, в серебристом платье, она буквально проплыла на крыльях любви, и прежде чем я успел поклониться, прошептала:
— Господи, как же я ждала! — голос дрогнул. — Я знала, что ты вернешься. Верила, даже когда все говорили о погибших под Смоленском, но ведь ты писал письма.
Я почувствовал, как сердце толкнулось в груди. Бал, музыка, свет, все мигом исчезло. Остались только мы двое, и ее глаза, полные радости.
— Люция… — прошептал я как идиот, и не нашел больше слов. Так всегда бывает, когда ты можешь громить врага, зато не в состоянии что-либо ответить женскому полу, черт побери.
— Я должна сказать, — продолжала она шепотом, коснувшись рукой груди, — все это время я… я не только гордилась тобой. Я… — она запнулась, дрогнув улыбкой, — я… люблю тебя, Гриша.
Пауза. Немая сцена. Глупый взгляд в пустоту.
А вот тут стоп! Вот тут я взлетел в небеса. Точнее, не я сам, а тот Григорий Довлатов, в теле которого я находился. Но разница-то какая, если посудить, черт возьми? Потому и ответил хриплым от дрожания голосом: