«Да, русский народ отстоял Отечество и избавил Европу от тирана! Спасенная Европа постарается поскорее забыть об этом подвиге России. Но наши потомки забыть не должны!..»
— Виват графу Кутузову!
— Виват Победоносцу первой степени! — грянули хором офицеры, и громче всех кричал князь Волконский.
— Да здравствует император! — откликнулось слабое эхо устами кого-то из льстецов государя.
— Воля божия России!
А покидали мы Вильно уже под конец ноября, пробыв не слишком долго, так как Михаил Илларионович всеми путями хотел избежать новых встреч с Александром. Мороз еще не стянул дороги намертво, но грязь уже схватывалась ледяной коркой, и обозы тряслись, ломая колеса, а кони падали прямо на рытвинах. В реальной истории здесь ступали бы сапоги остатков французов, но теперь по нашим следам уходила сама война. На выезде из города нашу процессию сопровождал глухой звон колоколов. В монастырских дворах еще лежали груды брошенных шинелей, оружия, грязных бинтов, за стенами хрипели раненые, и запах гари с трупным духом не отпускал нас до самой заставы. Постаревший хозяин сидел в карете, мерзнувший и усталый, лишь изредка приподнимал занавеску, окидывая взором мелькающих мимо людей. Неугомонный Прохор, такой же постаревший как и сам барин, по-прежнему совал тому под ноги то тулуп, то грелку с углями, пытаясь согреть. Внутри кареты нас ехало четверо. Иван Ильич и я сидели напротив.
— Извольте, вашсятество, — бурчал под нос Прохор, — ножки окутать, благослови вас господи…
И совал валенки, от которых тот морщился.
— Вот суну в рыло тебе, Прошенька, тогда и отстанешь. Не приобвык я еще, стало быть, в валенках хаживать, а то солдаты засмеют. Будут сказывать: гляьте-кось, а наш-то фельдмаршал в таких же обувках, как у мого соседа в деревне…
Так и ехали. До Ковно путь оказался тяжелым. Снег то валил хлопьями, то превращался в дождь, сбивая с ритма. Впереди ехали казаки, разгоняя встречные обозы с крестьянами. Те везли домой трофеи, всякие французские ружья, сапоги, даже целые бочки с порохом, найденные в покинутых лагерях.
На ночевку становились в заброшенных селениях, в избах без крыш, с закопченными печами, где от тепла оставались только угасшие на морозе угли. Павел Андреевич Резвой, Кайсаров, штабной адъютант Граббе и юный Саша Голицын ехали в соседней карете. За ней следовали две коляски с обслугой, а замыкали процессию конногвардейцы Давыдова. Караульный отряд грелся у костров, никто не пел, только курили трубки и слушали, как трещат сучья.
Когда на третий день показались леса над Неманом, впереди блеснули башни Ковно. Здесь француз оставил переправы в виде сожженных мостов, исковерканных пушек, брошенных понтонов. На льду еще торчали замерзшие тела, скованные вместе в последнем бою. Михаил Илларионович велел осмотреть остатки переправы, собрать донесения, устроить госпитали в монастырях. Я прошел по улицам и видел, как город, едва избежав гибели, теперь оживал. Женщины у ворот монастыря смотрели на нашу процессию, иногда бросая вопросительный взгляд, как бы спрашивая: не вернется ли война вновь в их родной город?