— Эх, чума им на голову, этим ляхам и пруссакам, — вздыхал Саша Голицын, подмигнув миловидной монашке. — И натворили же бед, паршивцы…
Из Ковно двинулись к Двинску. Дорога тянулась через леса и пустоши, где еще недавно стояли французские обозы. Теперь на каждом шагу встречались следы сломанных колясок, брошенных сундуков, иногда человеческие тел, замерзших в нелепых позах. Мороз сковал землю крепче, а обозы так и остались торчать, напоминая о бегстве. Кавалергарды эскорта молчали, и только колокольчик на упряжке генерала Волконского звенел как-то нарочно весело, будто насмехался.
В Двинске нас встретили чиновники с купцами, напуганные недавними слухами о французах. Их глаза блестели от облегчения, благодарили, кланялись в пояс, а сами поглядывали, сколько у нас людей, много ли сабель, долго ли пробудем в их городе.
Ночевать остались в доме военных. Фельдмаршал сидел у стола, грея руки над свечой, и все повторял нам, самым близким из его окружения:
— Опять оставили войска, господа. Армия-то должна отдохнуть, я понимаю. Однако ж, кто там сейчас вместо нас? Государь со свитой чиновников…
— Витгенштейн еще с Чичаговым… — насмешливо хмыкнул Голицын.
— Тоже мне нашел полководцев, — едва не расхохотался Кайсаров. — От них тактики, как от меня минует графине Потоцкой: под ногами всегда только путаться…
— Надобно признать, что рано мы покинули своих солдат, голубчики. Ни Витгенштейн, ни тем паче Чичагов, не смогут заменить лаской солдата. Эти будут как раз муштровать, а войскам надобен отдых.
Утром, оставив Двинск, через несколько дней мы добрались до Полоцка. Там еще чувствовалось дыхание войны, но уже меньше, хотя на улицах валялись доски от сожженных домов, а в монастыре устроили склады для армии. Мы с Голицыным обошли старые валы крепости.
— Все еще пахнет порохом, — сказал он, облокачиваясь о камень.
Переночевали, потом от Полоцка направились к Пскову. Мороз крепчал, снег лежал глубокими сугробами, обозы едва продирались. Дорога тянулась бесконечно: то лес, то поле, то деревня, где крестьяне выходили с хлебом-солью. Встречали без укоров, с радостью, с надеждой. Колокола в Пскове били громко, торжественно, но лица горожан оставались тревожными. Те, что поумнее, понимали, что дальше будет решать не войско, а император и его министры в кулуарах двора.
— Пусть теперича царь даст миру быть, — шептались в толпе.
— Какой мир, коли на троне такой же вояка, как из меня ентот, как его там… советчик министра.
— Советник, а не советчик, дурья башка.
— Ну, да… ентот советник.
— Цыц, ты! Аль не видишь, как Кутуз наш недоволен?